Он впервые увидел её в баре на окраине. Длинные чёрные волосы, платье цвета запёкшейся вишни, улыбка — слишком совершенная, чтобы быть настоящей.
— Ты не похож на других, — сказала она, садясь напротив. Голос низкий, с вибрацией, от которой у Никиты заныли зубы.
Он должен был понять всё сразу. По тому, как никто в баре на неё не смотрел. Будто её там не было. Но Никита был одинок, пьян и очень хотел поверить в чудо.
Она назвалась Лилей.
Они переспали в ту же ночь. В его тесной квартире на седьмом этаже. Тело у неё было горячим — слишком горячим, почти болезненным. А в момент кульминации у Никиты потемнело в глазах, и он на секунду увидел нечто, чего быть не могло: её тень на стене. Она не повторяла её движения. Тень жила своей жизнью — она тянула длинные пальцы к его горлу.
— Тебе показалось, — прошептала Лиля, когда он замер. И улыбнулась той же идеальной улыбкой.
На следующее утро Никита проснулся один. Простыня была смята, на подушке — длинный чёрный волос. Он хотел выбросить его, но волос вдруг дёшево свернулся в спираль и вполз под кровать.
Никита решил, что ему просто не выспался.
В ту ночь ему приснился сон. Лиля стояла в дверях его спальни — не в квартире, а именно во сне. И говорила спокойно, почти нежно:
— Ты открыл дверь. Обратно уже не закроешь.
Он проснулся в холодном поту. В зеркале напротив кровати отражалась пустая комната — и одна отчётливая ладонь на стекле с его стороны. Маленькая, изящная. Женская.
Но Лили в квартире не было.
На третью ночь он перестал спать. Начал замечать мелочи: зеркала стали глубже, чем раньше; в углах комнаты почему-то холодало, даже когда батареи пылали; его кот перестал заходить в спальню — просто сидел на пороге, выгнув спину, и шипел в пустоту.
А потом Никита увидел её по-настоящему.
Он возвращался с работы, открыл дверь — и замер. Лиля сидела на его диване, положив ногу на ногу. Всё в том же вишнёвом платье. Но сейчас, при свете дня, он заметил то, что пропустил в баре: глаза. Не карие, нет. Чёрные. Целиком. Без зрачков и белков. Как две дыры в реальность.
— Ты не закрыл окно, — сказала она. — Я впустила сквозняк.
— Кто ты? — прошептал Никита. Дверь за его спиной захлопнулась сама. Защёлка клацнула, как челюсть капкана.
Лиля медленно поднялась. Её тень на стене не поднялась вместе с ней — она осталась сидеть, и теперь там, на обоях, проявился совсем другой силуэт: рога, длинные пальцы, неестественно вывернутые ноги.
— Я? — переспросила Лиля, наклоняя голову к плечу. Её шея изогнулась под углом, который не снился ни одному йогу. — Я та, кому ты улыбнулся в баре. Та, кому сказал: «Какие у тебя красивые волосы». Ты пригласил меня домой, Никита. Ты сказал: «Заходи». Не надо было так говорить.
Она сделала шаг. Пол под её босой ступой заскрипел так, будто она весила не пятьдесят килограммов, а пятьсот. Ещё шаг — и лампа над головой Никиты мигнула и погасла.
— Чего ты хочешь? — выдавил он.
— Того же, что и в первый раз, — улыбнулась Лиля. Улыбка теперь была слишком широкой. Даже для её идеального лица. — Твоего внимания. Твоего тепла. Твоего страха. Он самый сладкий, знаешь ли.
Она подошла вплотную. Никита почувствовал жар — не телесный, а тот, что исходит от открытой печи. От неё пахло серой и почему-то ландышами. Самой прекрасной и самой ядовитой смесью.
— Смотри, — сказала она, касаясь его щеки ледяным пальцем. — Я покажу тебе, что ты увидел в ту ночь.
И Никита посмотрел в её чёрные глаза-дыры.
Он увидел пустоту. Древнюю, голодную пустоту, в которой не было ни звёзд, ни времени. И в этой пустоте — её настоящую форму. Не женщину. Нечто с множеством суставов, с кожей, которая шевелится сама по себе, и со ртом, который никогда не закрывается.
А потом Лиля — или то, что было внутри Лили — прошептало прямо ему в мозг, минуя уши:
— Ты мой. С первой улыбки. Ты просто ещё не понял.
Никита очнулся на полу. Горел свет. Кот сидел на пороге и вылизывал лапу. Никакой Лили, никакого вишнёвого платья — только длинный чёрный волос на подушке.
И свежий ожог на внутренней стороне его запястья. Красивый, округлый — словно кто-то прижал к коже раскалённую печать. Если присмотреться — узор напоминал силуэт женщины с рогами.
Он пытался сбежать. Дважды. В другой город, к друзьям, даже в церковь. Но на третью ночь она приходила всегда. Иногда — обнажённой на кухне, жующей его хлеб. Иногда — в отражении монитора, когда он работал в полночь. Один раз — в примерочной «H&M», когда он примерял джинсы. Она стояла за шторкой и тихонько смеялась.
— Без паники, — сказала она тогда. — Я просто жду, пока ты примешь это. Тебе станет легче, когда ты перестанешь бояться.
— А что потом? — прошептал Никита, глядя, как её пальцы выползают из-под щели примерочной.
— Потом мы будем жить долго и счастливо, — ласково ответила Лиля. — Я — вечно. Ты — пока не надоешь.
Она не соврала. Она вообще никогда не врала. Просто люди не слушают, когда женщина с чёрными глазами говорит им правду в баре, а потом ведут её домой.
Сегодня Никита живёт в однокомнатной квартире. Спит по три часа в сутки. Его кот исчез полгода назад — просто перестал мяукать и однажды утром не проснулся. Никита не заводит нового. В спальне у него больше нет зеркал — он снял их все и выбросил. А окна заклеил чёрной плёнкой.
Потому что каждую ночь, ровно в 00:00, Лиля приходит садиться на край его кровати. Гладит его по голове и спрашивает:
— Ну что, теперь ты меня любишь?
Он всегда отвечает: «Да».
Потому что если ответить «нет» — она начинает улыбаться по-настоящему. А когда демон улыбается по-настоящему, зубы сыплются с неба вместо дождя. Так было однажды в соседнем районе. Никита не хочет повторения.
Его слёзы текут в подушку. Она вытирает их острым ногтем и целует в висок — холодно, нежно, как могильная плита в июльский полдень.
— Сладких снов, — шепчет Лиля.
И гасит свет ладонью.
Никита больше никогда не видит снов.
Только её.
