Она ненавидела торговые центры по пятницам. Галдёж, чадящие вафли, дети под ногами. Катя вышла из «Zarina» с пустыми руками и решила: последний круг — и домой.
На эскалаторе, спускающемся вниз, она машинально подняла глаза. Навстречу, на поднимающейся ленте, стоял Он. Белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные волосы чуть небрежно, взгляд — внимательный и чуть насмешливый.
Их взгляды встретились за три пролёта до пересечения.
Она хотела отвернуться — мало ли странных в ТЦ. Но он вдруг улыбнулся. Не навязчиво, а так, будто знал про неё что-то очень хорошее. У Кати ёкнуло под ложечкой.
Эскалаторы неумолимо сближались.
За секунду до того, как поравняться, он вынул руку из кармана и едва заметно кивнул, словно приглашая на танец, который пока видят только они двое.
Она не отвела взгляд.
Их «лодочки» разъехались. Он уехал наверх, она — вниз. Сердце колотилось где-то в горле. Катя выскочила на втором этаже, даже не глядя куда, и уже через пятнадцать секунд мчалась вверх по неподвижному эскалатору (плевать на правила).
Он стоял у фонтана. Ждал. В руках — два бумажных стаканчика с кофе.
— Три минуты сорок секунд, — сказал он, протягивая один. — Я засёк.
— Что — три минуты? — выдохнула она.
— Пока ты сообразила вернуться. — Он наклонил голову. — Я боялся, что ты не захочешь.
Катя взяла кофе. Пальцы встретились — сухие, тёплые. По руке пробежал ток, но не опасный, а тот, от которого хочется улыбаться.
— Твой намёк на эскалаторе был… странным, — сказала она, пряча улыбку. — Я могла решить, что ты заигрываешь с каждой.
— А ты решила?
— Я решила вернуться. — Она подняла на него глаза. — Значит, нет.
Он сделал глоток и посмотрел на неё так, будто видел насквозь.
— Знаешь, что я подумал, когда мы разъезжались? — спросил он тихо. — Что у тебя самые грустные и красивые глаза в этом торговом центре. И что я не хочу уходить, не узнав, почему они грустные.
Катя вдруг почувствовала, что горло сжалось. От неожиданности. От того, что чужой заметил то, что она прячет под тональным кремом и дежурной улыбкой.
— У меня была плохая неделя, — сказала она просто.
— А у меня — хорошая, — ответил он. — Хочешь, поделюсь?
Она засмеялась — впервые за эту бесконечную пятницу.
Они сели на скамейку в углу фуд-корта, подальше от толпы. Оказалось, его зовут Лёва, он архитектор и приехал за плиткой для ванной, но забрёл на третий этаж потому, что «так захотелось». Катя не поверила, но промолчала.
Кофе остыл. Толпа вокруг шумела, таяла, снова нарастала. Они говорили ни о чём и обо всём — о дурацкой рекламе, о запахе попкорна, о том, что в детстве она боялась эскалаторов, а он, наоборот, обожал.
— А сейчас? — спросил Лёва.
— Сейчас я думаю, что эскалаторы, которые едут навстречу, — это лучшее, что придумали в двадцатом веке, — серьёзно ответила Катя.
Он посмотрел на часы.
— Торговый центр закрывается через полчаса. Если я не куплю плитку, то завтра приеду снова. Один. Грустный. Без кофе.
— А если я скажу, что плитка тебе не нужна? — спросила Катя, чувствуя, как краснеют уши.
Лёва помолчал. Потом взял её ладонь и накрыл своей — легко, не удерживая, просто предложил.
— Тогда я скажу, что мне нужна компания для прогулки по вечернему городу. Там нет эскалаторов, зато есть мост через реку и киоск с самым ужасным мороженым в мире.
Катя переплела пальцы с его — медленно, будто соглашаясь на что-то большее, чем просто прогулку.
— Я люблю ужасное мороженое, — сказала она.
Они вышли через главный вход, когда парковка уже зажигала оранжевые фонари. Лёва держал её за руку, и ей казалось, что всю эту неделю она ждала именно этого — чужой, тёплой ладони в пятницу у торгового центра.
— Слушай, — сказал Лёва, глядя на огни эскалаторов сквозь стеклянные двери. — А ведь если бы ты не обернулась…
— Я обернулась, — перебила Катя.
Он улыбнулся своей негромкой улыбкой и ничего не ответил. Только сжал её ладонь крепче.
А в торговом центре кто-то другой стоял сейчас на эскалаторе вверх и смотрел вниз — и, может быть, тоже решался.
