Субботнее утро. Звонок в дверь. Виктор вздрогнул, хотя ждал его каждые выходные. На пороге — Тамара Петровна. В руках — два здоровенных контейнера.
— Зятёк, любименький! Я тут тебе наварила, а то Мариночка говорит, ты опять на своих пельменях сидишь. Борщ, котлетки, оливьешечка.
Жена чмокнула маму в щёку и упорхнула на фитнес. Виктор остался один на один с тёщей и её контейнерами. Тамара Петровна уже хозяйничала на кухне.
— Ты ешь, ешь, Витюша. Худой, как велосипед.
Он зачерпнул ложкой борщ. Густой, ароматный. И вдруг — длинный чёрный волос, обмотавшийся вокруг капусты. Виктор замер. Тамара Петровна смотрела на него с невинной улыбкой.
— Что-то не так, зятёк?
— Нет-нет, всё прекрасно, — выдавил он, отодвигая тарелку. — Просто аппетит пропал.
На следующих выходных история повторилась. В пюре запутался такой же длинный чёрный волос. Тамара Петровна была блондинкой. Виктор, брюнет, свои волосы знал. Через неделю борщ оказался пересолен так, что он выплюнул ложку прямо в раковину.
— Ой, внучок, я, наверное, солонку уронила, — запричитала тёща, но в глазах плясали бесенята.
Это превратилось в ритуал. Каждые выходные — контейнеры с «любовью». И каждый раз — волос, пересол, а однажды в котлете хрустнула яичная скорлупа. Виктор молчал. Два года. Два чёртовых года.
Марина не понимала. «Мамка старается, а ты нос воротишь!» Он пытался показать ей волосы, но в суп они попадали только к нему в тарелку. Тёща всегда раскладывала еду собственноручно.
В одну из суббот Виктор сидел на диване и гипнотизировал очередную порцию борща. Опять волос. Целых три. Он аккуратно выложил их на край тарелки и закурил, чего не делал уже пару лет.
— Витюш, ты чего не ешь? — тёща всплеснула руками. — Я ж от всей души, для любимого зятя. Ты мне как сын.
Виктор медленно затушил сигарету. Подошёл к столу. Взял тарелку, поднёс её к лицу Тамары Петровны и спокойно, даже слишком спокойно, произнёс:
— Вот это что?
— Где? — тёща прищурилась. — Ой, волосик. Случайно попал.
— Случайно? — Виктор начал заводиться. — Каждую неделю, Тамара Петровна? Каждую неделю волосы? Вы на кухне что, кота маринуете?
— Ты на что намекаешь?! — она схватилась за сердце.
— Я не намекаю. Я спрашиваю. Вам удовольствие доставляет, когда я это глотаю?!
— Да как ты смеешь! Я готовлю, стараюсь! Ты неблагодарная свинья!
Тут Виктора прорвало. Всё, что копилось, вырвалось наружу.
— Стараетесь?! Вы надо мной два года издеваетесь! Портите еду специально! Думаете, я не понял? Это не случайность, это подлость! Вы хотели, чтобы я взорвался? Ну так я взорвался! Смотрели и наслаждались, как я давлюсь вашей «любовью»!
Тамара Петровна побагровела.
— Я… Да я! Ты недостоен моей дочери! Ты никто! Зарплата — слёзы! Образование — коридор! А я готовлю, вожу, кормлю! Я жизнь на вас положила! Ты должен в ноги мне кланяться!
— За то, что вы мне в еду волосы кладёте?! — рявкнул он. — За пересоленный суп? За котлеты со скорлупой? Это «любовь» такая? Спасибо, не надо! Подавитесь вы своей едой.
— Ах так?! — взвизгнула она. — Марина! Марина, иди сюда! Полюбуйся, как твой муж разговаривает с матерью!
Марина стояла в дверях. Она вернулась минут пять назад и слышала почти всё. Лицо бледное.
— Мама, это правда? Ты правда это делала?
— Доченька, да он врёт! Он меня со свету сжить хочет! — запричитала тёща.
Виктор взял с кухни пакет. Ссыпал туда все привезённые контейнеры, даже тот, где ещё оставался борщ с волосами, и сунул в руки опешившей тёще.
— Вот. Забирайте. И больше не привозите. Голодным не останусь. Я лучше пельменей наемся, чем ваше «добро» с приправой из презрения. Не надо нас «любить». От такой любви умереть можно.
Тамара Петровна открыла рот, но слов не нашла. Она переводила взгляд с лица дочери на лицо зятя. Марина молча плакала, не делая ни шагу навстречу матери. Тишина в квартире стояла звенящая. Виктор взял с вешалки пальто тёщи и протянул ей.
— Всего доброго, Тамара Петровна.
И тёща ушла. Впервые за два года, не чмокнув на прощание "любимого" зятя. Контейнеры в пакете глухо стукнулись о стену в подъезде. Виктор закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. Суббота только началась, а он чувствовал внутри странную, звенящую пустоту и огромное облегчение.