Когда мой Артём наконец позвонил и сказал: «Мам, мы с Машей в субботу к вам зайдём, познакомитесь» — я чуть не уронила телефон. Двадцать семь лет парню, я уж и ждать перестала. Думала, так и будет жить со своими компьютерами и собакой, а женится годам к сорока, как все нынешние. А тут — Маша.
— Артём, а ты давно с ней? — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно.
— Полгода, мам.
— Полгода?! И ты молчал?
— Ну не хотел заранее. Мало ли. А теперь — серьёзно.
Серьёзно. От этого слова у меня внутри всё ёкнуло. Я положила трубку, села на табуретку в коридоре и просидела минут десять, не двигаясь. Думала: вот оно. Сын вырос. И сейчас я познакомлюсь с женщиной, которая будет его женой. Может быть. Скорее всего.
Муж мой, Володя, увидел меня в коридоре, спросил:
— Ир, ты чего сидишь?
— Артём в субботу невесту привезёт.
— Ну слава тебе. Что ты как пришибленная-то?
— А ты не понимаешь?
Он понимал. Просто Володя у меня из тех мужчин, которые свои чувства внутри держат. Подошёл, погладил меня по плечу, ушёл в комнату молча.
К субботе я готовилась как к свадьбе. Достала из серванта парадные тарелки, погладила скатерть с вышивкой — мамину, в шкафу хранится для особых случаев. Напекла пирогов: с капустой, с яблоками, с курицей. Сварила холодец — без него у нас в семье ни одного приличного застолья не бывает. Купила вино, фрукты, конфеты хорошие. Володя посмеивался — «Ир, не свадьба ж ещё», — но я отмахивалась. Я мать, мне виднее.
Артём с Машей приехали в три часа. Я выглянула в окно — увидела, как они идут от машины. Артём — мой родной, длинный, в очках, всё ещё похож на студента, хотя уже работает программистом. А рядом — она. Невысокая, светловолосая, в синем платье, с букетом полевых ромашек. Идёт, держит сына за руку, и что-то ему смеётся. Сердце у меня сжалось — хорошо она смеётся, по-настоящему. Не для виду.
Открыли дверь. Маша вошла первой, протянула мне ромашки:
— Здравствуйте, Ирина Сергеевна. Я Маша. Очень рада.
Глаза у неё были серые, спокойные. Голос ровный, без писка, без жеманства. И ромашки — не розы, не лилии, а ромашки. Это мне понравилось особенно: значит, девочка не из тех, кто любит пыль в глаза пускать.
— Здравствуй, Машенька, — я обняла её, и она обняла в ответ. Не натянуто, как часто бывает при первом знакомстве, а как будто мы уже сто лет знакомы.
Сели за стол. Володя разлил по бокалам, сказал короткий тост — за знакомство и за молодых. Маша ела с удовольствием, хвалила пироги, расспрашивала меня про рецепт холодца. Артём смотрел на неё так, как когда-то Володя смотрел на меня — на нашей собственной свадьбе. Я даже всплакнула украдкой, отвернувшись к окну.
— Маша, а ты откуда родом? — спросила я.
— Из Воронежа, Ирина Сергеевна. Приехала в Москву учиться, потом осталась.
— Родители там?
— Мама умерла, когда мне был год. Папа меня вырастил один. Он у меня прекрасный. Жалко только, далеко — в Москву редко приезжает.
— Мама умерла? — я ахнула. — Девочка моя, бедная…
— Да я её и не помнила, Ирина Сергеевна, — Маша улыбнулась мягко. — Это для меня не больная тема. Папа всегда говорил: мама была хорошая, очень тебя любила, но болезнь её забрала.
Я кивнула. Подумала: вот ведь, и Маша без матери выросла. И мы найдём ей вторую — меня. Если у них с Артёмом всё сложится.
Просидели мы до десяти вечера. Маша помогла мне убрать со стола, не как гостья, а по-домашнему — будто всю жизнь у нас на кухне. Артём с Володей в это время обсуждали машину. Когда они уехали, я закрыла за ними дверь и постояла в прихожей, прислонившись к косяку. Чувствовала: внутри тепло, спокойно. Кажется, нашёл он себе человека.
Володя вышел из ванной, посмотрел на меня:
— Ну что, мать?
— Хорошая девочка.
— Очень хорошая.
Я улыбнулась. Пошла в спальню, легла. Володя погасил свет, лёг рядом. Я уже задрёмывала, когда он вдруг сказал в темноте:
— Ир, ты заметила?
— Что?
— У неё на руке родинка. Над запястьем, с внутренней стороны. Точно такая же, как у твоей Тани.
Я открыла глаза в темноте. Не сразу поняла, о чём он.
— У какой Тани?
— У сестры твоей. Покойной. Помнишь, когда мы только поженились, ты мне руку её показывала — говорила, на родинку похожа на крестик. Помнишь?
Я помнила. Конечно, я помнила. У сестры моей Тани, которая умерла молодой, тридцати четырёх лет, была такая родинка — две маленькие точки, расположенные крест-накрест, прямо над запястьем с внутренней стороны. Мы в детстве её дразнили — «у тебя на руке крестик, тебя бог пометил». Танька злилась, прятала руку под рукав. Потом, когда выросла, перестала прятать.
— Володь, ты с чего вдруг?
— Да я смотрел, как она пирог брала. Рукав задрался — и я увидел. Точно такая же. Один в один.
Я молчала. Что-то у меня внутри начало щёлкать — медленно, как старый замок, который проворачивают.
— Володь, а сколько Маше лет?
— Двадцать четыре, она же сама сказала.
Я села на кровати. Володя приподнялся на локте:
— Ир, ты чего?
— Володь, погоди. Маше двадцать четыре. А Танька когда умерла?
— Двадцать пять лет назад, кажется. Или двадцать шесть. А что?
— Маше двадцать четыре. У неё мама умерла, когда ей был год. То есть мать её умерла двадцать три года назад.
— И что?
— Володь, у Таньки за два года до смерти что-то было. Помнишь, она в Воронеж уезжала на полгода? Говорила — командировка от работы. А потом вернулась — и заболела. И через два года её не стало.
Володя сел рядом. Молчал.
— А ты что хочешь сказать, Ир?
— Я ничего не хочу сказать. Я просто думаю.
Мы оба замолчали. В темноте слышно было только, как тикают часы в коридоре. Я смотрела в потолок и считала. Тане было тридцать два, когда она уехала в Воронеж. Вернулась она в тридцать три. Худая, измождённая, какая-то потухшая. Через полгода после возвращения у неё нашли болезнь. Через два года она умерла.
А Маша родилась в Воронеже. Двадцать четыре года назад.
— Володь, а папа Маши… она про него рассказывала. Что один её растил.
— Ну да. И что?
— А если…
Я не договорила. Володя меня и так понял.
— Ир, ты что хочешь сказать? Что Танька твоя там, в Воронеже, родила ребёнка? И оставила?
— Я не знаю, Володь. Я ничего не знаю. Просто… родинка. Двадцать четыре года. Воронеж. Мама умерла, когда был год.
— Совпадение, — сказал Володя. Но в голосе у него уверенности не было.
— Совпадение, — повторила я.
Только я понимала, что не совпадение.
Я не спала до пяти утра. Лежала, вспоминала Таньку. Как она вернулась из Воронежа — и месяц не выходила из дому. Сидела у окна, смотрела в одну точку. На вопросы отвечала односложно. Мама подходила к ней, гладила по голове — Танька не отзывалась.
А потом она словно ожила. Стала ходить на работу, встречаться с подругами. Но иногда я её ловила — она сидит на кухне, смотрит в чашку, и слёзы у неё текут. Молча. Я тогда думала — несчастная любовь. Кто-то её там, в Воронеже, обидел.
Она мне ничего не рассказала. Никогда. Даже перед смертью, в больнице, когда мы остались вдвоём в палате — я сидела у её кровати, держала её за руку, а она смотрела на меня и молчала. Один раз только сказала: «Ир, прости меня». Я не поняла, за что прости. Думала — за то, что уходит и оставляет меня одну.
Но что, если она тогда хотела сказать другое?
К утру я приняла решение. Точнее — два решения, и оба не давали мне покоя.
Первое: я не скажу Артёму ничего. Маше — тоже. Им сейчас хорошо. Они любят друг друга. У них вся жизнь впереди. Если я сейчас приду со своей родинкой и со своим Воронежем — я разрушу всё. Их любовь, их свадьбу, их детей, которых, может быть, и не будет уже.
Второе: я найду отца Маши. Поеду в Воронеж, найду его и поговорю. Сама. Тихо. Узнаю, кто была её мать. Если это Танька — а сердце моё уже знает, что Танька, — я попрошу его молчать. А если не Танька — выдохну и забуду.
Володя, когда я ему утром об этом сказала, долго молчал. Потом ответил:
— Ир, ты на себя берёшь много. Это их жизнь.
— А если они кровные? Володь, если они двоюродные? Это же…
— Это же что? Что страшного-то? Они ж не родные брат и сестра. У двоюродных дети рождаются нормальные. Ну, риск чуть выше — но не катастрофа.
— Володь, дело не в детях. Дело в том, что они должны знать. Это их кровь.
— А зачем им знать, Ир? Они любят друг друга. Они не виноваты, что когда-то твоя Танька что-то скрыла. И отец Маши, видимо, скрыл.
Я не ответила. Не потому, что согласилась. Потому что не нашла, что сказать.
***
В Воронеж я поехала через две недели. Сказала Артёму — к подруге старой, повидаться. Володя проводил меня на вокзал, поцеловал в висок, ничего не сказал.
Адрес отца Маши я узнала через её страничку в социальных сетях — она там однажды отметилась у папы дома, на дне рождения. Город, улица, дом. Хватило.
Что я узнала в Воронеже и что решила потом — это уже другой разговор. Долгий. Расскажу его как-нибудь в другой раз, когда соберусь с духом.
А пока — Артём с Машей встречаются. Через месяц подают заявление в ЗАГС. Я улыбаюсь, помогаю с приготовлениями, выбираю с Машей платье. И каждый раз, когда вижу её родинку — две точки крест-накрест над запястьем, — у меня что-то сжимается внутри.
Но я молчу.
Пока.
***
А вы как считаете — права ли я, что молчу? Имеет ли мать право брать на себя такие решения за взрослого сына? Или это нечестно — знать и не сказать? Расскажите, мне очень важно.
Если рассказ откликнулся — поставьте сердечко и подписывайтесь. Я выкладываю новые истории два раза в день, утром и вечером. Поговорим ещё под чай.
Ваша Ольга Лис.