Когда я первый раз увидел репродукцию картины Верещагина «На большой дороге. Отступление, бегство», я долго не мог оторваться. Замёрзшая колонна, серое небо, обмотки вместо сапог. И мысль, которая меня тогда поразила: ведь это та же армия, что брала Вену под овации местных дам. Та же. Только что её не узнать.
Вот с этого вопроса всё и началось. Почему человек, который восемь лет подряд раскладывал Европу как пасьянс, в России проиграл всё за полгода?
Я долго думал, что дело в морозе. Так нас учили в школе. Так пишут в популярных книгах. Но чем дольше я копалась в источниках на парах по истории искусств и в библиотеке, тем яснее становилось: мороз пришёл уже к проигравшим. К тем, кто уже проиграл, просто ещё об этом не знал.
Давайте по порядку.
Европа, которую Наполеон умел выигрывать
Чтобы понять, что сломалось в России, надо сначала понять, что работало в Европе. Я для себя выстроила это в простую схему, и она многое объяснила.
Наполеоновская война в Европе строилась на трёх вещах. Быстрый марш, генеральное сражение, мирный договор. Армия двигалась налегке, питалась с местности, нагоняла противника и навязывала ему битву. Противник проигрывал битву и шёл подписывать мир. Австрия, Пруссия, Италия, германские княжества – схема щёлкала почти везде.
Почему она работала? Потому что европейские страны были компактные. От границы до столицы пара переходов. Дороги мощёные. Деревни сытые, амбары полные. Армия в шестьдесят тысяч человек могла пройти от Рейна до Вены и не остаться голодной. А главное, у местных монархов была понятная логика. Проиграл генеральное сражение, потерял столицу, потерял лицо – садись подписывать.
И ещё одна деталь, на которую я обратила внимание. Европейские противники Наполеона мыслили теми же категориями, что и он. Это были профессиональные армии профессиональных монархов. Игра шла по правилам, которые все понимали.
А в России правила оказались другие. Совсем другие.
Что Наполеон собирался сделать в 1812 году
Когда я читала его собственные письма и записи Коленкура, меня удивила одна вещь. Наполеон вообще не планировал идти на Москву. По крайней мере, не сразу.
Его замысел был классический, европейский. Перейти Неман, разбить русскую армию у границы в одном-двух больших сражениях, заставить Александра подписать мир. Желательно где-нибудь в районе Вильны или Витебска. И всё, можно возвращаться к делам.
Для этого он собрал колоссальную силу. Около шестисот тысяч человек, по разным оценкам историков. Это была не просто армия, это была армия Европы. Французы, итальянцы, поляки, немцы, голландцы, швейцарцы, хорваты. Двенадцать языков на одном марше. И вот тут уже видна первая трещинка, хотя тогда её мало кто заметил.
Такую массу людей невозможно прокормить с местности. Особенно если местность – это белорусские и смоленские деревни, выжженные собственным отступающим противником.
Но я забегаю вперёд.
Первая ловушка: пустота
Представьте себя французским капралом летом 1812 года. Вы идёте по дороге, по которой только что прошёл Барклай. Деревень нет. Дома стоят, а людей и хлеба нет. Колодцы засыпаны. Скот угнан. Поля либо вытоптаны, либо подожжены.
На второй неделе вы голодны. На четвёртой вы едите конину. На шестой ваша лошадь, которая везла пушку, падает.
Эта тактика называется выжженная земля, и Россия применила её не от хорошей жизни. Барклай де Толли, военный министр, прекрасно понимал: дать Наполеону генеральное сражение у границы – проиграть его. Силы были несопоставимы. И он повёл армию вглубь страны, оставляя за собой пустоту.
Его за это ненавидели. Считали трусом, чуть ли не предателем. Дворяне писали Александру письма с требованием сместить «немца». А Барклай, стиснув зубы, продолжал отступать. Я, когда читала об этом, поймала себя на странном уважении. Делать непопулярное, но единственно верное – это требует характера.
К Смоленску армия Наполеона уже потеряла около ста тысяч человек. Без единого крупного сражения. Просто на марше. От голода, болезней, дезертирства, стычек с казаками и партизанами. Сто тысяч.
Для сравнения: всю кампанию 1805 года, ту самую, что закончилась Аустерлицем, Наполеон провёл с потерями втрое меньшими.
Вторая ловушка: расстояния
Я как-то для интереса измерила по карте. От Парижа до Вены – около тысячи ста километров. От Немана до Москвы – девятьсот. Цифры похожие. Но это иллюзия.
Потому что в Европе тысяча километров – это сеть дорог, мостов, городов с гарнизонами и продовольственными складами. А в России от Смоленска до Москвы – это болота, леса, две-три приличные дороги и редкие города. Растягивающаяся ниточка снабжения, которую перерезать может любой казачий разъезд.
И её резали. Партизанские отряды Дениса Давыдова, крестьянские ополчения, регулярные летучие отряды – они не давали обозу дойти. Французская армия, привыкшая жить с местности, оказалась в ситуации, когда местность её убивает.
Коленкур в мемуарах пишет потрясающую фразу. Что император понял весь размер беды только под Москвой. До этого он надеялся, что вот-вот, ещё один переход, и Александр запросит мира. Это был гипноз привычки. Привычки, которая в России перестала работать.
Бородино: победа, которая не победа
И вот тут, генеральное сражение, которого Наполеон ждал всю кампанию. Седьмое сентября по новому стилю, двадцать шестое августа по старому. Бородинское поле.
Кутузов, сменивший Барклая под давлением общественного мнения, в глубине души соглашался с предшественником. Но сражения ему было уже не избежать. Сдать Москву без боя – политически невозможно.
Поле боя около двенадцати квадратных километров. С каждой стороны по сто двадцать тысяч человек. Около шестисот пушек. Бой длится двенадцать часов, и к вечеру обе армии стоят на тех же позициях, на которых начинали. Только потерь – около восьмидесяти тысяч на двоих. Тридцать пять французских генералов убиты или ранены. Двадцать три русских.
Формально победил Наполеон. Кутузов отступил. Но это была победа, после которой нечем стало воевать.
Я часто думаю: Бородино – это, наверное, самый честный пример того, как русская кампания ломала наполеоновскую логику. Он выиграл сражение. По всем европейским правилам это означало мир. А мира не было. Кутузов отвёл армию, отдал Москву и продолжал существовать как сила.
Это было непонятно. Это было оскорбительно. Это было не по правилам.
Москва: пустой триумф
Четырнадцатого сентября французы вошли в Москву. И не нашли никого.
Губернатор Ростопчин вывез всё, что мог. Население ушло. Из почти трёхсот тысяч жителей в городе осталось, по разным данным, около десяти-пятнадцати тысяч, в основном бедняки и иностранцы. Никакой делегации с ключами. Никакой капитуляции. Никакого маршала, который везёт мирный договор.
А потом начался пожар. Спорят до сих пор: подожгли ли русские специально, или это был хаос мародёрства и брошенных свечей. Я склоняюсь к версии, что было и то, и другое: приказ Ростопчина уничтожить склады плюс общая стихия. Но результат один. Город горел четыре дня. Сгорело около трёх четвертей застройки.
Наполеон сидел в Кремле. Писал Александру письма. Александр не отвечал. Месяц. Целый месяц император Франции ждал в чужой выгоревшей столице ответа, которого не будет.
Вот в этот момент, я думаю, война была проиграна. Не на Березине, не под Малоярославцем. А именно тогда, когда стало понятно, что русский царь не играет в эту игру.
Александр, кстати, сказал тогда фразу, которую я очень люблю. Что-то вроде: лучше отрастить бороду и есть картофель в Сибири, чем подписать мир, пока хоть один француз на русской земле. Может, легенда, может, правда. Но настроение он передал точно.
Третья ловушка: возвращение
Девятнадцатого октября Наполеон вышел из Москвы. Он пытался уйти на юг, через нетронутые губернии, чтобы дать армии отдых и припасы. Под Малоярославцем дорогу ему заступил Кутузов. Сражение было упорным, город восемь раз переходил из рук в руки. Формально опять никто не победил. Но Наполеон, оценив обстановку, принял решение, которое стало приговором: возвращаться по старой Смоленской дороге. По той самой, где уже всё съедено и сожжено.
Дальше – знакомая картина. Морозы ударили только в начале ноября, и били они уже по армии, которая разваливалась сама. Сто тысяч человек растянулись на сотни километров. Дисциплина рухнула. Гвардия ещё держалась, остальное превратилось в толпу.
Переправа через Березину в конце ноября добила то, что осталось. Из шестисот тысяч, перешедших Неман в июне, обратно вернулось, по разным оценкам, от тридцати до пятидесяти тысяч. Сама армия как организм перестала существовать.
Так в чём же дело?
Наполеон проиграл России не из-за мороза. Не из-за партизан. Не из-за гения Кутузова, при всём к нему уважении. Он проиграл из-за того, что Россия оказалась страной, которую невозможно победить по его правилам.
Его система била точно в одну точку – в волю монарха. Возьми его столицу, разбей его армию, и он подпишет. В России столица оказалась деревянной, армия – уклоняющейся, а монарх – не подписывающим. Все три винта, на которых держалась наполеоновская машина, провернулись вхолостую.
К этому прибавились расстояния, которые он не умел считать в нужных категориях. Климат, к которому армия Европы не была готова. И ещё одно, о чём редко пишут: глубокое непонимание того, что война в России – не дело армии и двора. Это дело страны. Когда крестьяне с вилами выходят на обоз, когда священник благословляет ополчение, когда дворянин снаряжает на свои деньги отряд, ты воюешь не с государством. Ты воюешь с обществом. А с обществом нельзя подписать мирный договор за вечер.
Историографические повороты
Интересно, что взгляды на эту кампанию менялись несколько раз. В девятнадцатом веке акцент был на героизме армии и народа. Толстой в «Войне и мире» добавил к этому идею стихийной народной воли, которой не нужны генералы. В советское время на первый план вышли Кутузов и партизаны. Сейчас историки: Олег Соколов и Земцов, спорят о цифрах, переоценивают роль Барклая, разбирают логистические провалы Великой армии.
И почти все сходятся в одном. Решение было принято не на Бородинском поле и не в горящей Москве. Оно было принято в самом плане кампании. Наполеон проиграл в тот момент, когда решил, что Россия – это просто очень большая Австрия.
Я часто рассказываю эту историю друзьям, и реакция бывает разная. Кому-то кажется, что я преуменьшаю роль морозов. Кому-то – что преувеличиваю народный фактор. Я не настаиваю на единственной правде. Но один урок мне кажется бесспорным.
Сильнее всего проигрывают те, кто переносит выигрышную схему туда, где она не работает. Военачальник, привыкший к компактной Европе. Бизнесмен, открывающий филиал в чужой культуре. Человек, который пытается строить новые всязи по сценарию старых. Везде один и тот же сценарий: схема сильнее реальности, пока реальность не показывает, кто здесь хозяин.
Наполеон был, наверное, гениальнейшим полководцем своего века. И именно эта гениальность его подвела. Он слишком хорошо знал, как побеждать. И не успел понять, что побеждать в России нужно как-то иначе. Или не побеждать вообще.
Когда я смотрю теперь на ту же картину Верещагина, мне уже не так больно за людей в обмотках. Жалко их, конечно. Но больше я думаю о другом. О человеке в треуголке, который где-то впереди этой колонны едет в санях и впервые в жизни не понимает, что произошло.
А произошло простое. Мир оказался шире его карты.