— Мам, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
Он сказал это ещё в прихожей, не успев снять куртку. Галина Петровна стояла на кухне, держала в руках полотенце, и что-то в его голосе — не слова, а именно тон, слишком ровный, слишком подготовленный — сразу сжало что-то внутри груди. Она кивнула. Улыбнулась. Сказала: «Проходи, чай горячий».
Игорь прошёл в комнату и сел на диван. Не в кресло, где обычно сидел, а на диван, боком, как будто готовился встать. Галина Петровна принесла шарлотку на большой тарелке. Яблоки она резала с утра, специально взяла антоновку, кислую, такую, как он любил с детства. Пирог вышел хорошим, с золотистой корочкой, пахнул на всю квартиру. Она поставила тарелку на стол перед ним. Он не посмотрел.
— Садись, — сказал он. — Нам надо поговорить.
— Я слушаю тебя, — сказала она и села напротив.
За окном шёл дождь. Не громкий, осенний, мелкий, он барабанил по карнизу ровно и без остановки. Галина Петровна смотрела на сына. Игорь похудел с лета, под глазами синева, руки держал на коленях, пальцы сцеплены.
— Мам. У нас с Кариной ситуация. Сложная.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто... — Он помолчал, потом поднял голову. — Карине нужна машина. Нормальная машина. «Стеллар-7». Знаешь такую?
Галина Петровна не знала.
— Нет. А что за машина?
— Кроссовер. Хороший кроссовер. Четыре миллиона, примерно. Все её подруги уже ездят на таких. Она говорит, что ей неловко. Что её дети в садик на трамвае ходят, пока другие приезжают на машинах.
Галина Петровна подождала. Она чувствовала, что это ещё не всё. Что самое главное он ещё не сказал.
— Кредит нам не дают, — продолжил Игорь. — Ипотека. Там и так почти потолок по нагрузке. В банке отказали сразу.
— Понятно, — сказала Галина Петровна тихо.
— Мам. — Он смотрел на неё прямо, и взгляд у него был такой, какой бывает у человека, который долго готовился к разговору и теперь просто читает по памяти. — Мы с Кариной подумали. Твоя квартира — двушка, ты одна. Тебе на самом деле много не надо. Мы посмотрели варианты на окраине. Там есть студии хорошие, тихий район, всё нормально. Продаёшь эту квартиру, покупаешь студию, а разница — около трёх миллионов. Мы бы взяли на машину и закрыли часть долгов по картам.
Галина Петровна не сразу поняла, что он сказал. Не потому что не расслышала. А потому что слова дошли до неё не сразу, как бывает, когда слышишь что-то настолько неожиданное, что мозг просто отказывается это принять с первого раза.
— Что? — сказала она.
— Мам, ну ты пойми. Мы в яме. Я не справляюсь один. Ипотека, карты, дети в садик платный ходят. Карина нервничает каждый день. Ей реально стыдно перед подругами.
— Игорь. — Голос у неё стал плоским, как тарелка. — Это моя квартира. Я в ней двадцать семь лет живу. Мы с папой её покупали. Я думала эту квартиру внукам оставить.
— Внукам! — Он чуть усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, что Галина Петровна никогда раньше в нём не видела. — Мам, до внуков ещё жить и жить. А сейчас нам деньги нужны. Сейчас.
— Нет, — сказала она. — Нет, Игорь.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на дождь. Потом повернулся.
— Мам, ну ты подумай головой. Тебе одной зачем двушка? Ты что, гостей принимаешь? Ты что, вечеринки устраиваешь? Ты одна сидишь, пенсия копеечная. В студии будет даже уютнее. Меньше убирать.
— Я не хочу студию на окраине.
— А мы не хотим в долгах жить! — Голос у него стал громче, и Галина Петровна заметила, что руки у него задрожали. — Ты понимаешь вообще, как мы живём? Ты понимаешь, что я каждый месяц не знаю, хватит ли на ипотеку? Ты думаешь только о себе!
В груди у неё что-то сжалось так, что трудно стало дышать. Она смотрела на него и думала: это мой сын. Вот этот человек, который стоит сейчас у окна и кричит на меня за то, что я не хочу отдать ему свою квартиру, это мой сын.
— Игорь, — сказала она тихо. — Я слышу тебя. Вам трудно. Я понимаю. Но то, что ты предлагаешь, это невозможно. Это мой дом.
— Тогда слушай сюда. — Он подошёл ближе, и голос у него стал другим. Тихим. Это было хуже, чем когда он кричал. — Хочешь видеть внуков? Будешь делать так, как тебе говорят. А нет, забудь. Мы уедем в другой город. Я давно думал. Предложение есть в Краснодаре, хорошее. Уедем, и ты их больше никогда не увидишь. Ни Митю, ни Соню. Никогда.
Галина Петровна сидела. Дождь барабанил по карнизу. В комнате было очень тихо, потому что он замолчал и ждал.
Она думала об одном: он это сказал. Он действительно это сказал. Она думала, что, может быть, ослышалась, что, может быть, он имел в виду что-то другое. Но нет. Слова были простые, и смысл у них был простой.
Она вспомнила вдруг одну вещь. Совсем маленькую. Ему было семь лет, они шли из школы, и он остановился у газона, долго смотрел, потом нагнулся и сорвал одуванчик. Уже облетевший, с пустой головкой. Протянул ей: «Мама, это тебе». Она тогда засмеялась: «Он же облетел уже, Игорёк». А он сказал: «Но он красивый». Она несла этот стебелёк до самого дома, зажав в кулаке.
Она встала.
— Вынь ключи из кармана куртки, Игорь.
Он моргнул.
— Что?
— Ключи. Ты взял их, пока я на кухне была. Я видела краем глаза, когда выходила с чаем. Ты стоял у вешалки и опускал что-то в карман. Оставь на столе и уходи.
Сначала он засмеялся. Коротко, как будто она сказала что-то нелепое.
— Мам, ты что.
— Ключи, Игорь.
Он посмотрел на неё. Она стояла прямо, руки вдоль тела, смотрела на него ровно. Что-то в её лице было такое, что смех у него пропал. Он полез в карман. Помедлил секунду. Положил ключи на стол.
— Ты серьёзно? — сказал он, и теперь в голосе была злость, настоящая, горячая. — Ты мне не доверяешь?
— Уходи, — сказала она.
— Мама.
— Уходи, Игорь. Пожалуйста.
Он ушёл. Дверь хлопнула так, что на кухне что-то звякнуло. Стена чуть вздрогнула. Потом стало тихо, только дождь по карнизу.
Галина Петровна постояла секунду, потом опустилась на диван. Посмотрела на шарлотку. Пирог был нетронутый, золотистый, ещё тёплый. Пахло яблоками и корицей.
Она не плакала. Пока не плакала.
Ночью она лежала в темноте и слушала дождь. Он к тому времени стал сильнее, настоящий осенний дождь, с ветром, и капли летели вкось, стучали в стекло неравномерно. Галина Петровна лежала на спине, смотрела в потолок, и слёзы текли у неё по вискам в волосы. Она не всхлипывала. Просто текли, и всё.
Она думала и передумывала одно и то же. Снова и снова, по кругу. Он же устал. Он же в долгах. Карина давит на него, он не справляется, он просто не знает, как выйти. Может, надо было по-другому поговорить. Может, надо было спросить, сколько долгов точно, предложить что-нибудь другое.
Но потом она снова слышала его голос. Тихий, ровный. «Хочешь видеть внуков? Будешь делать так, как тебе говорят».
И понимала, что никакого «по-другому» нет. Что это не усталость и не отчаяние. Это был план. Он пришёл с планом, с готовыми словами, он думал об этом заранее. И про Краснодар тоже думал. Или придумал прямо сейчас, но произнёс легко, как будто давно держал про запас.
Внуки. Митя и Соня. Соне четыре года, Мите шесть. Соня смешно говорит букву «р», у Мити на левой щеке ямочка, точь-в-точь как у его отца в детстве. Галина Петровна видела их раз в месяц, иногда реже. Привозила им мандарины, читала им книжки про медвежонка. Соня всегда просила ещё одну страницу, ещё одну, не засыпала без книжки.
В груди снова сжалось.
Она встала, пошла на кухню, выпила воды. Постояла у окна. Во дворе горел один фонарь, асфальт блестел от дождя. Никого. Только ветер гнал по луже круги.
Она подумала: а если бы она согласилась? Продала квартиру, купила студию. Что бы было? Она представила: чужой район, маленькая комната, соседи через стену, маршрутка вместо трамвая. И она там сидит. Ждёт, что Игорь позвонит. Что привезёт внуков. А он не звонит, потому что долгов меньше не стало, а Карина уже смотрит на что-нибудь другое. И квартиры нет, и внуков всё равно не видно.
Она вернулась в кровать. Долго смотрела в потолок.
Второе воспоминание пришло само, без приглашения. Ему было пять лет, и в детском саду был новогодний утренник. Она шила ему костюм зайца. Сама шила, потому что купить было не на что, отец тогда болел, деньги уходили на лекарства. Она сидела ночами с белым фланелью, выкройкой из журнала и швейной машинкой, которая то и дело соскакивала с ритма. Уши пришивала трижды, всё не так выходило. Потом получилось. Игорь надел, посмотрел в зеркало и сказал: «Мама, я самый красивый заяц». Она смеялась и плакала одновременно, от усталости и от радости. Он был самый красивый заяц. В этом она была уверена.
Под утро она всё-таки уснула. Ненадолго, часа на два.
Когда проснулась, было ещё темно, но уже начинало светать. Дождь кончился. Было тихо. Галина Петровна лежала и чувствовала в теле странную лёгкость. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту, как после долгой болезни, когда температура наконец спала.
Она встала и сделала кофе. Не чай с чабрецом, а кофе. Настоящий, молотый, который покупала редко и берегла. Насыпала в турку, залила водой, поставила на плиту. Пока варился, смотрела в окно. Небо было серое, но уже не ночное. Двор, мокрые деревья, скамейка под кленом, на которой лежало несколько жёлтых листьев.
Кофе сварился, она налила в чашку, села за стол.
Шарлотка стояла там, где она её поставила вчера. Остывшая, опавшая немного, как все шарлотки остывают. Галина Петровна отрезала себе кусок. Поела. Было вкусно. Антоновка кислила в меру.
Она думала.
Никто не войдёт в её квартиру без её ведома. Ключи Игорь вернул. Но мало ли. Надо поменять замки. Сегодня же позвонить мастеру. Потом надо зайти в банк и перевести накопления на другой счёт. На тот, про который Игорь не знает. Тридцать тысяч рублей, которые она откладывала годами, по пятьсот, по тысяче, «на чёрный день». Вот он и пришёл, чёрный день. Только она не будет их тратить на чужие кредиты.
Она будет тратить их на себя.
Мысль была странная. Почти неудобная. Как будто она сказала что-то неприличное вслух.
На себя.
Галина Петровна допила кофе, вымыла чашку. Посмотрела на себя в маленькое зеркало в прихожей. Шестьдесят лет, волосы с сединой, собраны просто. Лицо усталое, под глазами тени от ночи без сна. Но взгляд был другой. Она сама это заметила. Взгляд был такой, как будто она что-то только что решила. И действительно решила.
В тот же день пришёл мастер, поменял замок. Хороший замок, с двумя ключами. Один Галина Петровна положила в ящик стола, другой повесила на связку. Мастер ушёл, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Постояла. Потом взяла телефон и нашла номер бассейна, куда давно хотела записаться, ещё года три как хотела, но всё откладывала. Записалась на пробное занятие на среду.
На следующей неделе она купила пальто. Синее, зимнее, с мягким воротником, длинное. Стояла в магазине и примеряла его перед зеркалом долго, наверное, минут пятнадцать. Продавщица деликатно молчала. Пальто сидело хорошо, цвет был живой, не унылый. У неё никогда не было такого пальто. Были пальто серые, коричневые, практичные, которые она выбирала по принципу «ноское и немаркое». А это было просто красивое. Она его купила.
Вышла из магазина в новом пальто. Старое сложила в пакет. На улице было холодно, но сухо, небо затянуто, как и все эти осенние дни. Она прошла мимо маленькой кофейни за углом от дома, той самой, куда заходила один раз в прошлом году с бывшей коллегой Верой. Остановилась. Зашла.
Заказала капучино и круассан. Села у окна. Смотрела на улицу. Люди шли с зонтами, с пакетами, торопились куда-то. Галина Петровна пила капучино маленькими глотками и думала, что давно не сидела вот так, просто так, никуда не торопясь.
Она не думала об Игоре. Старалась не думать. Получалось не всегда.
Третье воспоминание пришло к ней вечером того же дня, когда она сидела дома с книгой и никак не могла читать, взгляд скользил по строчкам, а мысли уходили в сторону. Она вспомнила год после смерти мужа. Ему было пятьдесят два, сердце, всё произошло быстро и без предупреждения. Игорю тогда было пятнадцать. Галина Петровна осталась одна с сыном-подростком, с маленькой пенсией мужа и своей зарплатой бухгалтера, которой едва хватало. Она устроилась на вторую работу, вела бухгалтерию ещё в двух маленьких фирмах по вечерам и выходным. Считала каждую копейку. Отказывала себе во всём: в новых сапогах, в кино, в поездке к сестре. Игорь тем временем рос, ему нужно было всё больше. И однажды он пришёл из школы и сказал, что у всех в классе нормальные джинсы, а у него старые, и ему неловко. Она посмотрела на него и не сказала: «Подождём до следующего месяца». Она взяла деньги, которые откладывала на новые сапоги, и они пошли в магазин. Он выбрал джинсы. Синие, плотные, хорошие. Надел их, повертелся перед зеркалом. Сказал: «Мам, спасибо». Она тогда подумала: вот, хорошо, значит, всё правильно.
Теперь она думала другое. Не то что жалела о тех джинсах. Просто думала: в какой момент «всё для него» превратилось в то, что он считает само собой разумеющимся? И было ли это её ошибкой, или просто так получилось? И можно ли вообще найти этот момент, или он и не был одним моментом, а накапливался годами, незаметно?
Она не нашла ответа. Закрыла книгу. Выключила свет.
Бассейн ей понравился. Она не плавала хорошо, по правде говоря, никогда не плавала хорошо, только по-лягушачьи, медленно, но инструктор сказал, что это нормально, что начинать никогда не поздно. Она плыла по дорожке, смотрела, как впереди блестит вода, и думала ни о чём. Это было хорошо. Думать ни о чём в воде оказалось легко.
После бассейна она зашла в ту же кофейню. Заказала уже просто кофе, без капучино. Познакомилась с хозяйкой, немолодой женщиной по имени Лидия, которая сама стояла за стойкой по утрам. Они поговорили о погоде, о ценах на кофе, о том, что хорошая зима лучше слякотной осени. Галина Петровна вышла из кофейни и почувствовала что-то, чему не сразу нашла название. Потом нашла: обычность. Просто обычный хороший день.
Игорь не звонил. Она не звонила тоже.
Где-то через три недели она купила абонемент в театр. Пять спектаклей, до марта. Давно хотела, ещё муж был жив, они ходили иногда, но потом как-то перестали, жизнь затянула. После его смерти она ни разу не была в театре. Некогда было, потом как-то не думалось. А теперь вот купила. Первый спектакль был через неделю.
Ей было немного странно от всего этого. Не плохо, а странно. Как будто она надела чужое, а потом поняла, что оно на самом деле её и есть, просто раньше лежало на полке.
Прошёл ещё месяц.
Однажды утром позвонила Тамара Сергеевна, бывшая коллега, с которой они иногда виделись, иногда перезванивались. Тамара Сергеевна была из тех людей, которые всегда знают всё про всех и при этом не злорадствуют, просто информированы по природе своей.
— Галочка, ты как? — спросила она после обычных приветствий.
— Нормально, — сказала Галина Петровна. — В бассейн хожу вот.
— Умница. Слушай, я не знаю, в курсе ты или нет. Света Корнеева, помнишь её? Она же с Ларисой Михайловной дружит, та работает где-то вместе с Кариной вашей. В общем, говорят, у них там всё совсем плохо. Долги огромные, говорят, почти два миллиона по картам и займам. И Карина ушла к родителям, детей забрала. Игорь один там сидит, ипотеку платить нечем. Банк уже письма присылает.
Галина Петровна слушала. В трубке слышалось дыхание Тамары Сергеевны.
— Слышишь меня? — спросила та.
— Слышу, — сказала Галина Петровна.
— Ну, я подумала, лучше чтоб ты знала.
— Да, спасибо, Тамара.
— Ты как?
— Я нормально.
Они попрощались. Галина Петровна положила телефон на стол. Посмотрела в окно. На улице было уже ноябрьское, серое, деревья давно облетели, асфальт влажный.
Она налила себе кофе. Постояла у окна с чашкой. Внутри было что-то сложное, что она не стала распутывать. Не радость. Не злость. Просто что-то тяжёлое, осевшее на дно.
Два миллиона долгов. Карина ушла. Дети у неё. Банк прислал предсудебную.
Она допила кофе. Вымыла чашку. Взяла книгу, которую дочитывала уже вторую неделю.
Вечером того же дня она услышала домофон. Нажала кнопку.
— Кто?
— Мам, это я.
Голос был тихий. Не такой, как в тот вечер. Другой.
Она молчала секунду.
— Я выйду, — сказала она.
Надела синее пальто. Взяла ключи. Спустилась вниз.
Игорь стоял у подъезда. Она увидела его сквозь стеклянную дверь ещё до того, как открыла. Небритый, осунувшийся, в той же осенней куртке, в которой был тогда. Куртка не по сезону, уже холодно. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в пол.
Она открыла дверь. Вышла. Остановилась в шаге от него.
Он поднял голову.
— Мам.
Она смотрела на него и молчала.
— Мам, Карина ушла. Она забрала детей. Я... мне не тянуть одному квартиру. Там банк уже.
— Я знаю, — сказала Галина Петровна.
Он моргнул.
— Откуда?
— Слухи ходят.
Он кивнул. Опустил взгляд снова. Потом опять посмотрел на неё.
— Пусти меня пожить. На пару месяцев. Я разберусь, правда. Ну пожалуйста, мам. Ты же мама.
— Нет, — сказала она.
Он не сразу ответил.
— Нет?
— Нет.
— Мам. — В голосе появилось что-то просящее, он даже сделал шаг к ней. — Мне больше некуда. Ты же понимаешь. Мне правда некуда.
— Игорь, ты помнишь, что предложил мне в тот вечер?
Он опустил глаза.
— Ну, я погорячился. Я не...
— Ты предложил мне купить студию на окраине. Сказал, что там тихо и нормально. Помнишь?
— Мам, ну я не то имел в виду.
— Именно то и имел. — Голос у неё был ровный. Не злой. Просто ровный. — Студия на окраине меня не устроила. Тебя, как я понимаю, тоже не устроит. Живи там, где живёшь, Игорь.
— Там банк заберёт квартиру!
— Это твоя квартира. Это твои решения. Это твои долги.
— Ты — моя мать!
— Да, — сказала она. — Я твоя мать. И именно поэтому я скажу тебе прямо: я не отдам тебе свой покой. Я не отдам тебе свой дом. Ни сейчас, ни потом.
Он смотрел на неё, и что-то в его лице ломалось. Не злость. Что-то другое, под злостью.
— Ты думаешь, я плохой человек? — спросил он тихо.
Она помолчала.
— Я думаю, ты растерянный и напуганный человек. Который привык, что я его вытащу. Всегда вытащу. Потому что я так делала. Всю жизнь.
— Ну так вытащи сейчас!
— Нет.
— Почему? — И вот тут у него в голосе появилось что-то сырое, что-то настоящее. — Почему нет? Я же твой сын. Единственный.
— Потому что в тот вечер ты сказал мне, что если я не сделаю по-твоему, ты уедешь и я не увижу внуков. Ты сказал это своей матери. Ты это знаешь?
Он молчал.
— Я всю жизнь думала, что моя главная задача — сделать тебя счастливым, — сказала Галина Петровна. — А оказалось, что моя главная задача — не позволить тебе сделать меня несчастной.
Он поднял на неё взгляд. И вдруг у него задрожали губы. Она видела это. Видела, как он старается не заплакать, и как у него всё равно не получается. Он заплакал. Не громко, не навзрыд. Просто у него потекли слёзы, он утёр их рукой, отвернулся.
Она смотрела на него. В груди было тяжело. Не пусто, а именно тяжело, как камень, который и не поднять, и не бросить.
— Мам, — сказал он, не поворачиваясь. — Я не знаю, как мне теперь.
— Я тоже не знаю, — сказала она. — Но это тебе придётся выяснять самому. Ты взрослый человек.
— Мне тридцать пять лет.
— Вот именно.
Он повернулся. Посмотрел на неё. Лицо мокрое, глаза красные.
— Ты вообще не переживаешь?
— Очень переживаю, — сказала она. — Каждый день.
— Тогда почему?!
— Потому что переживать и позволять себя использовать — это разные вещи, Игорь. Я долго думала, что они одно и то же. Что если я мать, то должна. Всегда должна. Чего бы это ни стоило.
Он молчал.
— Я не должна, — сказала она. — Я поняла это поздно. Но поняла.
— Я же извинился.
— Нет. Ты попросил меня пустить тебя пожить. Это не одно и то же.
Он снова утёр лицо. Посмотрел куда-то в сторону, на мокрый асфальт, на свет фонаря, отражавшийся в луже.
— А что мне делать? — спросил он тихо, и в этом вопросе не было уже ни требования, ни давления. Просто вопрос.
— Не знаю, — сказала Галина Петровна. — Поговори с банком. Найди юриста. Поговори с Кариной про детей. Начни разбираться.
— Одному?
— Да.
Долгое молчание. Дул ветер с лёгким холодом. Где-то в доме хлопнула форточка. Пахло мокрым асфальтом и чьим-то борщом из открытого окна на третьем этаже.
— Ты меня не любишь, — сказал он. Не обвиняюще. Просто сказал.
— Я тебя люблю, — ответила она. — И поэтому стою здесь и разговариваю с тобой, а не закрылась у себя наверху. Но любовь — это не значит делать всё, что ты просишь.
Он кивнул. Медленно, как человек, который слышит слова, но смысл до него доходит не сразу.
— Ты меня впустишь когда-нибудь? — спросил он.
— Не знаю, — сказала она.
— Не знаешь или нет?
— Игорь. Я не знаю. Это честный ответ.
Он стоял и смотрел на неё. Она смотрела на него. Фонарь над подъездом гудел тихонько, как всегда гудел, она уже привыкла к этому звуку и перестала его замечать, но сейчас почему-то слышала.
— Ладно, — сказал он наконец.
Она кивнула.
Повернулась и вошла в подъезд. Дверь за ней закрылась. Она не оглянулась.
Поднялась на лифте. Сняла в прихожей синее пальто, повесила. Прошла в комнату. Включила лампу. На столе лежал театральный абонемент. Завтра был первый спектакль.
Она взяла его в руки. Посмотрела на название. Классика, какая-то пьеса, которую она видела давным-давно, лет тридцать назад, с мужем. Тогда ей было столько лет, сколько сейчас Игорю. Или меньше. Она уже не помнила.
Положила абонемент обратно. Подошла к окну.
Внизу у подъезда горел фонарь. Под ним стоял Игорь. Он ещё не ушёл. Он стоял и смотрел снизу вверх, туда, где светилось её окно. Она видела его. Он, наверное, не видел её, потому что она стояла чуть в стороне от света.
Она смотрела на него долго. Потом задёрнула штору.
Пошла на кухню. Поставила воду для кофе. Завтра утром перед театром зайдёт к Лидии в кофейню, выпьет там чашку. Потом поедет в театр. Она купила хорошее место, в партере, не на галёрке, как она раньше всегда брала, из экономии.
В этот раз не из экономии.
Вода закипела. Она насыпала молотый кофе, залила, подождала. Налила в чашку. Обняла чашку ладонями, они у неё всегда мёрзли по вечерам, уже давно, это ещё мамина черта была.
За окном было темно. Ноябрь. Скоро снег.
Она стояла, пила кофе маленькими глотками и думала о том, как завтра войдёт в театральный зал, как пахнет там, она помнила этот запах, дерево и какой-то особый воздух, который бывает только в старых залах. Как рассядутся люди вокруг, как погаснет свет.
Она думала о том, стоит ли Игорь ещё у подъезда или уже ушёл.
Она не пошла проверять.