Глава 20
Утро выдалось хмурое и дождливое, словно кто с вечера накинул на лес мокрое одеяло. Тяжёлые капли дождя срывались с деревьев, разбиваясь лужицами на мокрой листве, что укрыла землю. Небо тёмное и грозное нависало над верхушками деревьев, не суля ни просвета, ни солнца. Где-то вдали вороны переругивались с сорокой, пытаясь её выгнать из собственного гнезда. Их хриплые голоса разрывали дождливое утро.
Рубина тихо поднялась с лежанки и, посмотрев на старую Вадому, которая сделала вид, что спит, вышла на улицу, накинув на себя шаль. Шаль пахла сушёными травами, тем особенным запахом, который напоминал ей табор. Рубина остановилась на крыльце, вдыхая влажный утренний воздух. Лес казался ей чужим, серым, притихшим, словно ещё не проснулся. Капли дождя с противным шелестом падали на шаль, но девушка не пряталась: она любила дождь. Когда ещё жили с бабушкой в таборе, Рубина выскакивала на дождь и, подставив лицо под капли, долго наслаждалась прохладой. Вот и сейчас она решила подставить лицо под дождь, но хрипловатый голос её остановил:
— Куда собралась, птаха ранняя?
Старая Вадома стояла в дверях, притулившись сухоньким плечом к косяку. Глаза у неё были тревожные, но цепкие — такие видят всё, даже когда спят.
— Подышать, бабушка. Не могу больше в избе. Духота.
— Духота, говоришь? — старая цыганка хмыкнула. — Это, чаюри, не духота, а тревога. Я вчера воронье слушала — не к добру: они на восточную сторону стаей садятся. Ты, чаюри, не ходи сегодня к озеру. Слышишь? Там сегодня не твоё место.
Старуха достала свою трубку и, прижав пальцем табак, чиркнула кресалом. До Рубины донёсся ароматный запах дыма от бабушкиной трубки. Девушка хотела возразить старухе, но промолчала. С бабушкой Вадомой спорить бесполезно: та видела то, что другие чувствовали лишь краем сознания.
— Ты, девочка, сходи к нашему больному и напои его отваром, а потом перевяжи его раны. Пойдём завтракать, да не забудь выпить настой из ползун-травы и ложись спать. Тебе сегодня лучше быть дома. Слышишь, чаюри, чего говорю?
Рубина кивнула, хотя внутри всё восставало против того, чтобы находиться в избе. Но прежде чем вернуться, девушка ещё раз окинула взглядом дождливый лес. Ей показалось, что среди листвы она увидела мокрую тень. Рубина ещё раз внимательнее посмотрела и, ничего не заметив, подумала: «Показалось».
— Что видела, чаюри? — спросила Вадома, следившая за внучкой.
— Да так, бабушка, показалось, — ответила внучка.
---
Старая ведьма Суслячка с жалостью смотрела на Лачи.
— Как же так получилось, что у вас парень таким нехристем вырос? При родной матери и при отце? Что же вы ему не втемяшили в голову, что девок насильничать — это грех большой? — старуха смотрела строго на плачущую мать.
— Бабушка, да что вы такое говорите? Никого Роман не насильничал...
— Молчи, девка, молчи. Вот сегодня в полночь я тебе покажу, что он сотворить хотел, да у него не получилось.
Лачи зажала рот худым кулачком, но рыдания всё равно прорвались наружу.
— Бабушка, то, в чём вы его сейчас обвиняете, у нас считается страшным грехом в таборе. За это насильника бреют наголо и выгоняют из табора. Я не верю, что мой сын способен на такое.
— Милая моя, ты мать и будешь о своём сыне думать лучше, чем он есть на самом деле. Но сегодня увидишь сама всё своими глазами. А теперь иди, вон приляг да отдохни, а я в лес схожу да кое-каких травок принесу.
Старуха провела шершавой рукой по волосам цыганки, прихваченных сединой.
— Отдохни сама и дай покой своему сердцу, — сказала старая ведьма и вышла за дверь.
Лачи осталась одна в полумраке хаты, прижимая к груди видавший виды платок. Слёзы катились по впалым щекам, оставляя солёные дорожки. Она не могла поверить, что её Роман — черноглазый, с вечной усмешкой в углу губ, лучший танцор на таборных свадьбах — вдруг превратился в насильника? Нет, бабка Суслячка просто стара: может, не всё расслышала, рассмотрела, не так поняла...
А в лесу меж тем старуха двигалась быстро, несмотря на годы. Она знала каждую тропку в лесу, каждую корягу. Трава, что была ей нужна, росла под старой берёзой, поваленной грозой. Суслячка сорвала три стебеля с чёрными цветами, другую траву с мелкими колючками, завернула их в тряпицу. Пальцы её при этом тряслись от усталости.
Вернулась ведьма затемно. Лачи спала, свернувшись калачиком на лавке; во сне она вздрагивала и тяжело вздыхала. Суслячка не стала её будить. Молча развела огонь в печи, поставила чугунок с водой. Бросила туда травы, зашептала слова — не молитвы, нет, а слова, что передала ей её бабка, а той — её бабка... Скоро в избе запахло горьким и сладким одновременно. Лачи проснулась от этого запаха, села, глядя на старуху больными глазами.
— Скоро полночь, — сказала старуха. — Пей.
Она протянула цыганке ковшик с тёплой жидкостью.
— Что это? — спросила цыганка.
— Пей, не бойся: тебе худо не будет, а всю правду за сына узнаешь.
Лачи взяла ковшик, губы её дрожали. Она сделала один глоток, второй... Жидкость обожгла горло холодом и горечью. А потом мир покачнулся. Стены избы стали прозрачными, и луна ударила в глаза так ярко, что пришлось зажмуриться.
— Смотри, — велела Суслячка.
И Лачи увидела — не глазами, а чем-то другим, что болело теперь сильнее сердца, — душой. Она видела, как Роман, оглядываясь, словно вор, чтобы его никто не увидел, проскочил в шатёр к старой Вадоме. Мать наблюдала, как сын, озираясь, наклонился над спящей девушкой и, зажав той рот, стал задирать её юбки. Лачи вдруг увидела глаза девушки — большие, в которых плескался страх.
— Рубина, — прошептала Лачи одними губами.
Молодая цыганка почему-то не кричала, не могла. Когда Роман почти справился с брыкающейся молодой девушкой, в шатёр вошла старуха. Лачи узнала в ней старую Вадому. Бедная мать видела, как старуха выхватила из своих многочисленных юбок нож и метнула в убегающего сына. Нож попал в цель, и Лачи, не выдержав, потеряла сознание...
— Ну что ты, что? Оклемалась? А я смотрю: сомлела и упала. Ох и напугала ты меня, девонька. Ну как, увидела своими глазами, что натворил твой сынок? Вот оттуда и проклятие, — сказала старуха. Она с материнской жалостью смотрела на Лачи.
— Бабушка, она в него бросила нож, и я кровь видела, — сказала бедная мать и заплакала.
— Не печалься. Ничего с твоим Романом не случилось. Сейчас он жив и здоров, но проклятие старой цыганки затягивает петлю у него на шее.
— Господи, когда же кончатся эти муки?! Когда я увижу своего сына?! — вскричала и заплакала Лачи.
— Увидишь, если сделаешь всё, как я скажу, то увидишь, — прошептала старая ведьма.
Лачи долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, выпрямилась, будто сбросив со своих плеч всё горе; в глазах у неё больше не было слёз. Только решимость.
— Говорите, бабушка, я всё сделаю, как вы скажете...
Суслячка кивнула и впервые за этот вечер на её лице промелькнуло что-то похожее на улыбку.
---
— Видела что, милая? — спросила старая Вадома, пристально глядя на девушку.
— Так, ничего, показалось мне, — ответила она.
— Что показалось? — не отставала Вадома.
— Тень какая-то, в каплях дождя, но я думаю, что не было там ничего, просто привиделось. У меня такое бывает в дождь, — отмахнулась Рубина.
— Тень? — Старая Вадома чуть подалась вперёд, и голос её стал тише, будто угас. — В каплях, говоришь? Просто так, чаюри, ничего не привидится. Дождь будит память — не свою, так чужую.
Старая цыганка говорила загадками. Рубина не могла её понять; пожав плечами, она плотнее закуталась в шаль.
— Бабушка, вы меня пугаете.
— Я, милая, не пугаю тебя, а предупреждаю: то, что показалось в дождь, не может быть пустым. Всё в этой жизни не просто. Что-то или кто-то подаёт нам знаки, которые мы должны уметь разгадывать. А нам, шувани, особенно на это нельзя закрывать глаза. Ладно, девочка, иди к больному. Вот отвар, напои его и, если сможешь, покорми мёдом.
Вадома подала в руки девушки берёзовый туесок, доверху наполненный мёдом.
«И где бабушка всё это берёт? Ведь вчера ещё этого ничего не было», — подумала Рубина.
— Ничего, чаюри, когда-то и тебе зададут такой вопрос твои внуки, но к тому времени ты уже будешь знать на него ответ, — улыбнулась старая цыганка.
Больной лежал тихо с закрытыми глазами. Дыхание его было тяжёлым и прерывистым. Иногда девушка слышала стоны и бессвязную речь. Ей казалось, что там, в глубоком беспокойном сне, парень с кем-то ссорится и что-то кому-то доказывает. Она подошла к нему и аккуратно сняла тряпицы, пропитанные бабушкиными мазями. Рана на спине стала затягиваться и уже имела не такой страшный вид. Девушка глубоко вздохнула и принялась обмывать рану настоем из трав, которые готовила сама Вадома по собственному рецепту.
— Понюхай рану, чаюри: нет запаха? Нам бы не проглядеть это, — послышался шёпот у самого уха.
Рубина вздрогнула.
— Бабушка, вы меня напугали...
— Не пугайся, а делай, что говорю.
Рубина наклонилась над раной и втянула в себя воздух.
— Нет, бабушка, не пахнет, только вашими травами.
— Ну и хорошо, милая, продолжай, да не забудь ему лицо смазать вот этой мазью.
Она подала девушке склянку с чёрной жидкостью внутри.
— Что это, бабушка? — спросила Рубина, нюхая мазь, и, скривившись, посмотрела на Вадому.
— А ты не кривись, чаюри. Это на основе дёгтя, а ты знаешь, что дёготь лечит раны, потому как берёза — она от всех воспалений. А ты ведь знаешь, что дёготь добывают из берёзы?
— Да, бабушка, знаю, — ответила внучка.
Она аккуратно промыла раны на спине и лице больного и нежной рукою нанесла мазь, прикрыв чистыми тряпицами.
— Вот так, девочка, молодец. А теперь сама выпей отвар из ползун-травы и ложись спать.
— Бабушка, ну для чего это? — спросила Рубина.
— Так надо, чаюри, так надо, — ответила Вадома и затянулась трубкой. Выпустив вверх ароматный дым, она посмотрела на него. Рубина проследила за взглядом бабушки и тоже посмотрела на дым, который не рассеялся, а застыл в воздухе причудливой спиралью. — На, пей, — старуха протянула ей глиняную кружку с жидкостью. — Пей и ложись.
Девушка, повинуясь, взяла из рук бабушки кружку и поднесла к губам. Отвар ползун-травы имел горьковатый вкус, но в то же время аромат его перебивал всякую горечь. Рубина выпила залпом — горло обожгло теплом. Она почувствовала, как комната поплыла, стены стали мягкими, как ткань шатра, а потолок исчез, открыв бездонное чёрное небо.
— Что со мной происходит? — прошептала Рубина непослушным языком.
— Ложись, чаюри, — велела бабушка, и девушка, повинуясь, рухнула на подушки. Тело и веки вдруг налились тяжестью и стали неподъемными. Последнее, что видела Рубина, — как дым из бабушкиной трубки окутал её всю в тёплое облако и мир раскололся на тысячу осколков. И каждый осколок был дверью....
— Чаюри, иди в ту дверь, которая больше всех тебя влечёт, — услышала она чей-то приятный голос. — И не оглядывайся, что бы ни случилось....
Вадома посмотрела в лицо внучки, прислушалась к её дыханию. После чего пошла в угол избы, где стоял её столик под чёрным сукном. Старая шувани вытащила его на середину избы и поставила так, чтобы самой сидеть спиной к окнам. Достала из сундука чёрные свечи, расставила их на столе в форме креста, положила рядом свой ритуальный нож и, прочитав заклинание, зажгла свечи...
Продолжение следует...
Спасибо, что дочитали главу до конца. Прошу прощение за долгое молчание. Как то тоскливо стало писать на площадке где платят смешные деньги. Но постараюсь закончить историю. Обнимаю Вас всех . Скарабей.