Военная история индустриальной России наполнена скрытым трагизмом. В XIX-XX веках мир менялся слишком быстро для склонного к застою государства и русской армии. Почти в каждую войну армия вступала материально и организационно неподготовленной. Попытки всякий раз решать возникающие проблемы за счет одной только стойкости войск приводят к страшным потерям и, в конечном счете, обескровливают страну. Логика развития заставила Россию воевать со всем миром. Разумеется, как это уже вошло у России в традицию, поражение должно трансформироваться в победу. Вопрос лишь – когда и какой ценой?
Первая серьезная ошибка была допущена Россией в славном для нее 1812 году, когда государь не прислушался к мнению М. Кутузова, желающего прекратить войну сразу после гибели наполеоновской «Великой Армии», но Александру нужна была великая победа. Ряд историков считает, что М.И. Кутузов убеждал: необходимо возобновить союз с Францией, разделить с ней сферы влияния на континенте, постепенно включить Французскую империю в орбиту своей политики и готовиться к решительной схватке с Великобританией. План, основанный на запредельном риске, но дающий России шанс на ускоренное капиталистическое развитие и достижение европейской гегемонии.
Но нужно добавить: прямых сведений, доказывающих наличие такого плана, нет, считает доктор исторических наук, заведующий научно-экспозиционным отделом Государственного исторического музея В.М. Безотосный (Безотосный В. М. Россия в наполеоновских войнах, 1805—1815 гг. – М.: РОССПЭН, 2014).
Во всяком случае, говорит историк, штабные документы, выходившие за подписью Кутузова, его частная переписка не подтверждают эту версию. Есть свидетельство английского генерала Вильсона, который негативно относился к русскому главнокомандующему, о попытках Кутузова вступить в переговоры с Наполеонов о перемирии. (Генерал Вильсон командирован в главную квартиру русской армии в качестве великобританского комиссара при ней. Пользуясь доверием императора, Вильсон участвовал в нескольких сражениях в составе русской армии. Пытался давать рекомендации русскому командованию. Питая неприязнь к Кутузову, настоятельно рекомендовал Александру I заменить его генералом Бенигсеном, так что свидетельства Вильсона весьма пристрастны и односторонни).
Есть свидетельство А.С. Шишкова, государственного секретаря, находившегося во время Отечественной войны при Главной квартире армии. Шишков, дальний родственник Кутузова, категорически против был того, чтобы наша армия переходила границу. Он всего лишь передавал некие разговоры, по поводу достоверности и интерпретации которых существуют разные мнения, но именно такой поворот привёл бы Россию к крайне выигрышной ситуации.
Британские непрямые действия в области политики оказались сильнее увещеваний главы русской армии, и с 1812 года Россия перестает быть для Великобритании субъектом политики и становится ее объектом. Достойна внимания последовательность, с которой британская элита проводила в жизнь стратегический замысел использования России для достижения целей английской дипломатии – вне всякой зависимости от политических реалий. Россия могла быть союзником или противником, это меняло лишь тактику взаимодействия, но не оказывало влияния на большую стратегию – благополучие Британии превыше всего!
Именно поэтому победа России в войне с Наполеоном, с точки зрения Лондона, требовала вмешательства. Россию нужно было поставить на место! Крымская война была спровоцирована Великобританией для решения одной, но существенной в рамках ее приоритетов цели – удара по Севастополю, Кронштадту (Санкт-Петербургу) и Петропавловску-Камчатскому.
Стратегически все было оформлено как нельзя лучше: против России, находящейся в полной международной изоляции, была создана коалиция крупнейших мировых держав.
И вот русская армия, набираемая рекрутско-крепостным порядком, уже устаревшим на целую историческую эпоху, то есть лишённую подготовленных резервов, с армией, имевшей традиционно неповоротливый и бессильный тыл, с армией, вооружённой ещё суворовским оружием и такой же традицией («Пуля – дура, штык – молодец! Штыком коли, прикладом бей!»), армией с устаревшим военным опытом и снаряжением, выступили первоклассные европейские войска, вооруженные нарезным оружием и поддержанные паровым флотом.
Нет никакой стратегии, позволяющей армии, вооружённой и обмундированной мануфактурой XVIII в., воевать и побеждать армии индустриальной державы, поэтому по логике вещей война должна была быть короткой и результативной. Захватив Севастополь, Петропавловск и Кронштадт, уничтожив парусный военный флот, пригвоздив к портам флот купеческий, союзники должны были продиктовать России условия капитуляции.
Однако «обреченная на поражение русская армия» в очередной раз продемонстрировала свою исключительную стойкость в обороне. Союзники так и не добились ни одной из своих целей, и единственным реальным достижением войны явилась пятнадцатилетняя нейтрализация Черного моря.
Состояние обороны на Балтике соответствовало общему состоянию страны, флота и армии.
Николай I распорядился провести флигель-адъютантам немедленно осмотр Кронштадта и Свеаборга. Осмотр дал неутешительные результаты: батареи были расположены так нелепо, что, по словам донесения, «нельзя было не удивляться, для чего затрачивались громадные деньги на сооружение их». Всюду оба ревизора «поражались негодностью и дурным состоянием всего вооружения». (Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.—Л , 1923).
И всё же командование англо-французской эскадры на Балтике провело несколько военных советов и пришло к заключению, что «нападение на Кронштадт было бы равносильно самоубийству». Очевидно, что пессимистическая оценка была вызвана тем, что произошло, когда отряд паровых судов англо-французской эскадры зашел на русское минное заграждение. Почти одновременно подорвались пароходофрегат и 3 парохода.
Мощность пороховых зарядов первых русских якорных мин была незначительной. Все подорвавшиеся английские суда остались на плаву, но моральный эффект от первого в истории боевого использования минного оружия намного превзошел материальные потери противника. Взрывы мин вызвали панику. Когда она улеглась, корабли и суда противника стали отходить.
Численность Петропавловского гарнизона вместе с командами находившихся в гавани судов составляла 920 человек, затем прибыли ещё 2 роты. Против них действовали англо-французская эскадра – 3 фрегата, пароходофрегат, корвет и транспорт.
После длительного обстрела эскадра высадила десант, который был сброшен в море штыковым ударом оборонявшихся – потеряв более 400 человек убитыми и ранеными, эскадра прекратила атаки и ушла, причём командующий эскадрой покончил с собой ещё до начала боевых действий!
Севастопольская эпопея показала неспособность феодальной русской армии и устаревшего флота перейти к действиям наступательным, однако «обреченная на поражение русская армия» в очередной раз продемонстрировала свою исключительную стойкость в обороне. Союзники так и не добились ни одной из своих целей, и единственным реальным достижением войны явилась пятнадцатилетняя нейтрализация Черного моря, где Россия потеряла возможность иметь военный флот и адекватную времени оборону.
После войны в обществе сложилась духовная составляющая — важнейший элемент российской национальной идентичности до сих пор: миф о Севастопольской обороне — это история не поражения, а триумфа, но не военном на поле боя или морском, а духовного триумфа России над технологически более развитой, но морально ущербной Европой.