Представьте этого человека перед приёмной комиссией современной церкви. Крещение? Он не сходил в воды Иордана и не вошёл в баптистерий. Причастие? Он не вкушал хлеба и не пил от плода виноградной лозы — его последней трапезой была агония. Конфирмация, свидетельство веры? У него не было времени на публичное исповедание перед старейшинами. Волонтёрство, пожертвования, участие в музыкальном служении? Его руки были пригвождены, а всё имущество делили солдаты. Он никогда не стоял на коленях в «комнате тишины», не произносил благословения перед едой и уж точно не разбирал Писание по абзацам.
Тем не менее именно этот вор, осуждённый за свои преступления и признавший справедливость казни, вошёл в рай в тот же час, что и Иисус. И сделал он это исключительно по благодати, через веру, без малейшей примеси человеческих заслуг.
Кризис религиозной «успеваемости»
С точки зрения протестантского учения об оправдании, «благоразумный разбойник» — это радикальная норма. Он стоит перед нами как экзегетический таран, сокрушающий любые попытки вписать спасение в формулу «вера + дела».
Мартин Лютер нередко обращался к этому образу. Для него разбойник был доказательством того, что Бог оправдывает не постепенно и не по частям, а мгновенно, декларативно, «вменив» праведность Христа грешнику без каких-либо предварительных условий. Это та самая «чуждая праведность», которую мы, протестанты, исповедуем как единственное основание нашего мира с Богом.
Разбойник ничего не успел. И это важно. Потому что если бы он успел хоть что-то, наша гордыня немедленно ухватилась бы за это «что-то» и построила бы богословие достижений. «Он покаялся особым образом». «Он публично исповедал Христа». Да, он исповедал. Но это исповедание было не предварительным условием, а плодом уже дарованной веры, мгновенным ответом души, рождённой свыше в последний час.
Молитва грешника, покаяние и первый луч благодати
В протестантской, особенно евангелической, среде мы привыкли говорить о «молитве грешника» как о моменте обращения. Разбойник не знал этой формы. Его «молитва» состояла из семи слов по-арамейски: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк. 23:42). Но какое богатство богословия заключено в этом выдохе умирающего!