Вы приходите в гости к другу, а он сидит за карточным столом уже вторые сутки. Глаза красные, сюртук измят, на столе горка проигранных ассигнаций. И этот человек через пару часов сядет писать стихи, от которых у вас перехватит дыхание.
Так выглядел Александр Сергеевич Пушкин глазами тех, кто знал его лично. Не памятник. Не «наше всё». Живой, горячий, невозможный человек.
Пётр Вяземский, один из ближайших друзей поэта, писал о нём с нежностью и лёгким отчаянием одновременно. Он называл Пушкина «сорванцом», который не способен усидеть на месте. И это в тридцать с лишним лет! Вяземский вспоминал, как Пушкин мог среди серьёзного разговора вскочить, начать декламировать чужие стихи, хохотать над собственной шуткой, а потом вдруг замолчать и уставиться в окно с таким видом, будто увидел там что-то, недоступное остальным.
«Он был как ртуть», писал Вяземский. И это не комплимент. Ртуть красива, но ядовита, и поймать её невозможно.
А ещё Вяземский отмечал странную вещь: Пушкин был невероятно суеверен. Чёрные кошки, разбитые зеркала, тройки в картах. Для человека с таким острым умом это казалось нелепым. Но Пушкин относился к приметам серьёзнее, чем к долговым распискам. А долговых расписок у него, к слову, было на множество тысяч рублей.
Карточная игра занимала в жизни Пушкина место, о котором биографы предпочитают говорить вскользь. тем временем его друг Павел Нащокин оставил воспоминания, от которых становится не по себе.
Нащокин рассказывал, как Пушкин проигрывал целые главы «Евгения Онегина». Буквально: ставил на кон рукопись, которую ещё не закончил, и обещал отдать гонорар за неё. Проигрывал. Садился писать, чтобы расплатиться. Получал деньги от издателя. Снова шёл играть. Круг замыкался, и разорвать его поэт не мог.
Однажды за одну ночь Пушкин проиграл сумму, равную годовому доходу небогатого помещика. Нащокин приехал к нему утром и застал друга в странном состоянии. Пушкин не выглядел подавленным. Он сидел за столом и быстро записывал что-то на листке бумаги. «Мне пришла строфа», сказал он, не поднимая головы. Нащокин заглянул через плечо: это были стихи.
Вот что поражало всех, кто знал Пушкина близко. Его талант работал всегда. Проигрыш, ссора, бессонная ночь, даже болезнь не могли заставить этот механизм остановиться. Муза приходила к нему не когда он звал, а когда ей вздумается. И Пушкин подчинялся.
Теперь о женщинах. Эта тема в пушкиноведении деликатно прикрыта формулировками вроде «увлечения молодости». Но друзья поэта были куда откровеннее.
Алексей Вульф, сосед по Михайловскому и приятель Пушкина, вёл дневник, в котором описывал похождения поэта с прямотой, от которой у академиков дрожат руки. Вульф фиксировал имена, обстоятельства, а порой и детали, которые в приличном обществе не обсуждают.
Пушкин составил знаменитый «Донжуанский список», разделив своих возлюбленных на две колонки. В первой были серьёзные увлечения, во второй, по мнению исследователей, те самые дамы с «низкой социальной ответственностью», как сказали бы сегодня. Всего в списке насчитывают от 34 до 113 имён, в зависимости от того, какой исследователь берётся за подсчёт.
И вот что любопытно: друзья не осуждали его за это. Время было другое, нравы тоже. Вяземский сам был не промах. Но даже он иногда качал головой и писал жене: «Пушкин опять влюбился. Кажется, на этот раз серьёзно.» Через неделю следовало новое письмо: «Ложная тревога.»
Анна Керн, которой посвящено «Я помню чудное мгновенье», в своих мемуарах призналась, что Пушкин при встрече произвёл на неё впечатление «некрасивого человека с живыми глазами». Она описывала его как обезьяну и тигра одновременно: нервного, порывистого, с резкими движениями. Но когда он начинал говорить, внешность переставала существовать. Голос, интонация, блеск в глазах делали его неотразимым.
О внешности Пушкина стоит сказать отдельно. Мы привыкли к парадным портретам, где поэт выглядит вполне привлекательно. Но современники рисовали другую картину.
Рост: около 166 сантиметров. По меркам того времени это не так мало, но сравнивая с рослых гвардейских офицеров, которые окружали его в петербургских салонах, Пушкин терялся. Он сам это знал и компенсировал яркостью поведения.
Вяземский вспоминал, как Пушкин входил в комнату: быстро, почти вбегая, сразу начинал говорить, шутить, спорить. Он заполнял пространство собой, не давая никому возможности заметить, что этот шумный человек едва достаёт до плеча своему собеседнику.
А ногти! Пушкин отращивал длинные ногти и очень ими гордился. Для дуэлей это было неудобно, для карт, по его собственному признанию, полезно. Друзья подшучивали над этой привычкой, но Пушкин только смеялся в ответ.
Дуэльная история поэта могла бы стать отдельной книгой. Двадцать девять вызовов за жизнь. Двадцать девять! Большинство из них закончились примирением, часть не состоялась по разным причинам. Но сам факт говорит о характере.
Друг Пушкина Иван Пущин, лицейский товарищ, вспоминал о вспыльчивости поэта ещё в юности. В Лицее Пушкин мог вспыхнуть из-за пустяка: неосторожного слова, косого взгляда, даже неудачной шутки. Он тут же требовал удовлетворения, размахивал руками, бледнел от гнева. Потом так же быстро остывал и мог обнять обидчика через полчаса.
Пущин писал: «В нём было что-то детское в этих вспышках. Он не умел злиться долго, не умел копить обиду. Всё вырывалось наружу мгновенно, как пар из чайника.» Сравнение с чайником, конечно, не самое поэтичное, но точное.
Последняя дуэль, с Дантесом, стала трагическим итогом именно этой черты характера. Друзья пытались его удержать. Жуковский уговаривал. Вяземский убеждал. Даже секундант Данзас до последнего надеялся на примирение. Но Пушкин уже принял решение, и переубедить его было невозможно.
Отношения Пушкина с деньгами заслуживают отдельного разговора. Нащокин вспоминал, как поэт мог получить крупный гонорар и в тот же вечер потратить половину. Не на книги, не на семью. На карты, на ужин с друзьями, на какую-нибудь безделушку, которая привлекла его внимание.
При этом Пушкин ежечастно нуждался. Он писал письма издателям с просьбами об авансах, торговался за каждую копейку гонорара, а потом спускал заработанное за вечер. Его жена, Наталья Николаевна, оказалась в положении женщины, которая должна содержать дом, растить детей и при этом не знает, принесёт ли муж завтра деньги или проиграет последнее.
Финансовые документы Пушкина, сохранившиеся в архивах, производят гнетущее впечатление. После его гибели остался долг в 138 тысяч рублей. Колоссальная по тем временам сумма. Император Николай I распорядился погасить долги из казны, и это был жест не только милосердия, но и признания: Пушкин при жизни не получил того, что заслуживал.
Но при всех этих слабостях друзья Пушкина были преданы ему до конца. И это, пожалуй, главное свидетельство его человеческого масштаба.
Жуковский, старший товарищ и наставник, годами защищал Пушкина перед властью. Он ходатайствовал, писал прошения, сглаживал конфликты с цензурой. После гибели поэта именно Жуковский разбирал его бумаги, и, по его собственному признанию, плакал над рукописями, как ребёнок.
Пущин, сосланный в Сибирь, получил от Пушкина стихотворное послание. «Мой первый друг, мой друг бесценный». Пущин хранил эти строки всю жизнь. Он пережил Пушкина на двадцать с лишним лет, но до последних дней говорил о нём так, будто расстался вчера.
А Нащокин, тот самый, который одалживал Пушкину деньги, зная, что они уйдут на карты, объяснял это просто. «Разве можно отказать Пушкину? Он посмотрит на тебя этими своими глазами, скажет что-нибудь смешное, и ты лезешь в карман, хотя знаешь: эти деньги пропали.»
Вот что удивительно: ни один из близких друзей не оставил о Пушкине злых воспоминаний. Раздражённые, иногда обескураженные, порой уставшие от его выходок, они всё равно писали о нём с теплотой. Как будто рядом с ним жизнь становилась ярче, громче, настоящее.
Вяземский после гибели Пушкина написал: «С ним ушло что-то, чему я не знаю названия. Не весёлость, не ум, не талант. Что-то большее. Воздух стал другим.»
И, знаете, я думаю, именно в этом разгадка. Пушкин был неидеален. Он проигрывал деньги, которых не имел. Влюблялся слишком часто и не всегда в тех, в кого стоило. Его вспыльчивость довела его до гибели в тридцать семь лет. Он оставил семью с долгами и четырьмя маленькими детьми.
Но он был настоящий. Каждую секунду, каждый вздох. Без фильтров, без масок, без расчёта. И только поэтому друзья прощали ему всё. Потому что рядом с настоящим человеком невозможно оставаться равнодушным.
Может быть, в этом и есть урок, который Пушкин оставил нам. Не в стихах. В самой жизни. Быть живым по-настоящему: с ошибками, со страстями, с долгами и дуэлями. И при этом создавать такое, от чего у людей двести лет спустя всё ещё перехватывает дыхание.
Как вы думаете, простили бы вы такого друга?