Кто такой противник Александра Невского? В нашем каноне — это «немецкие псы-рыцари». Звучит монолитно. Звучит грозно. Но давайте разложим это войско по косточкам. Руководящее ядро — да, немцы. Тевтонский орден. Два десятка, может быть, три десятка закованных в броню профессиональных воинов-монахов, каждый из которых стоил в бою десятка обычных ратников. Но по численности, по плоти и крови, в этом войске преобладали вовсе не немцы. Ливонская рифмованная хроника, которую мы так пристально изучаем, сама проговаривается об этом, когда отделяет «братьев» от «остальных». Эти остальные — туземцы. Латыши, эсты, ливы. Чудь, если пользоваться термином новгородского летописца. Тот самый древнерусский летописец, рассказывая о побоище, скрупулёзно подсчитывает павших и пленённых «немцев», называет конкретные цифры — четыреста убито, пятьдесят взято в плен. Но когда речь заходит о чуди, он лишь небрежно бросает: «а чуди пало без числа». И это не просто риторическая фигура. Это точное указание на то, что основную массу пушечного мяса в войске крестоносцев составляли не немцы. Александр Невский воевал не с тевтонской армадой. Он воевал с немецко-эстонско-латышским войском. А точнее — с эстонско-латышским ополчением, которым командовали немецкие офицеры. Это был не этнический, а колониальный конфликт.
А теперь посмотрим на другую сторону. Слово «русские» в данном случае так же ничего не говорит, потому что единого Русского государства в те времена попросту не существовало. С русской стороны воевали ополчения двух городов-республик — Новгорода и Пскова, земель, в которых княжил Александр. К ним добавилась его личная дружина из Переславля-Залесского и суздальская дружина его брата Андрея. И вот что ещё интересно: в новгородском войске тоже были свои «туземцы». Финские, чудские народы, подданные Великого Новгорода. Ижора, водь, карелы. Те самые, что предупредили Александра о шведах перед Невской битвой. Сколько их было? Мы не знаем точно. Но не исключено, что, как и во вражеском стане, туземная финская рать составляла большинство «русского» войска. Два пёстрых, многонациональных ополчения сошлись на льду. В обоих — горстка элитных бойцов, задающих тон, и масса местных племён, втянутых в разборки феодалов.
Зачем я это говорю? А затем, чтобы вы осознали масштаб. Национальный миф рисует Ледовое побоище как столкновение цивилизаций. Как великую сечу, решившую судьбу континента. Но давайте трезво посмотрим на цифры. По нашим, русским данным, порублено четыреста рыцарей и пятьдесят взято в плен. По немецким — приуменьшенным, разумеется, — в самой битве пало двадцать братьев-рыцарей и шесть угодило в плен. Двадцать! А за всю кампанию, растянувшуюся на два года, погибло семьдесят одних только рыцарей. Понятно, что на каждого рыцаря приходилось несколько вооружённых слуг, понятно, что русский летописец считал всех тяжеловооружённых всадников оптом. Но даже если взять максимальную оценку — четыреста человек общих потерь врага. Масштаб этого сражения для Средневековья — честно? — весьма и весьма скромный.
Давайте проведём простой эксперимент. Возьмём другую битву тех же сторон. Сражение при Раковоре, 18 февраля 1268 года. Противники те же — новгородцы и немцы, только с запада добавились ещё датчане. Прошло всего двадцать шесть лет после Чудского озера. Отцы и деды воинов, бившихся при Раковоре, ещё отлично помнили Александра и лёд. Так вот, немецкие хронисты пишут, что в этой мясорубке пало тысяча триста пятьдесят немцев. И это не считая эстонцев! Русских пало пять тысяч. Пять тысяч, вдумайтесь. Новгородский летописец, сам участник похода, пишет о Раковоре потрясающие слова: «Ни отцы, ни деды наши не видали такой жестокой сечи». Слышите? Отцы и деды не видали. А ведь отцы и деды — это как раз участники Ледового побоища. Значит, в их памяти и в их рассказах битва на Чудском озере была куда как скромнее, чем та бойня, что случилась четверть века спустя.
Можно копнуть ещё глубже. Современники событий — летописцы тринадцатого века — уделяют куда больше драматизма и внимания Невской битве 1240 года, чем сражению 1242 года. Невская — да, там яркая личность князя, там личный поединок, там ранение ярла, там ангелы, побивающие шведов за Ижорой. А Ледовое — оно в тени. Откроем Карамзина, «Историю государства Российского». Рассказ о Ледовом побоище занимает ровно 48 строк. Сорок восемь! А о Раковорской битве — сто. Ключевский, великий Ключевский, вообще не упоминает Ледовое побоище в своём курсе. Вообще. Как будто его и не было.
Так откуда же взялся культ? Откуда этот статус одного из главных военных событий русской истории? Ответ прост, хотя и не всем приятен. Этот статус подарил битве Иосиф Сталин. Точнее — гениальный фильм Сергея Эйзенштейна, снятый в 1938 году, накануне большой войны с Германией. Политический заказ был ясен: нужен исторический прецедент разгрома немцев, нужен святой заступник, нужен миф. И миф был создан. Гениальная музыка Прокофьева, великий Черкасов в роли Невского, знаменитое «Кто с мечом к нам войдёт…» — и локальная пограничная стычка превратилась в архетип, в матрицу, в национальный эпос. И знаете, в этом нет ничего позорного. Мифы нужны нациям. Но историк обязан отделять миф от фактов.
И вот, кстати, ещё один факт, который взрывает мозг. Был ли Тевтонский орден исконным, абсолютным врагом русских? Тут всё очень непросто. Утверждение немцев в Прибалтике поначалу шло с согласия русских князей. Полоцк и Новгород веками собирали дань с местных племён. Немцы пришли и начали крестить язычников. Но что интересно: первое время они не оспаривали русского суверенитета. Они аккуратно платили в русскую казну ту самую дань, которую веками платили эсты и латыши. Взамен немцы просили только одного: не мешайте нам обращать их в католичество. И русские не возражали. Бизнес есть бизнес, а вера — дело десятое.
Более того. В 1228 году Псков, вечный соперник Новгорода, поссорился со старшим братом и, чтобы защититься от новгородцев, заключил самый настоящий военный союз с Орденом Меченосцев. Псков против Новгорода в альянсе с немцами! А в 1236 году, в битве с литовцами при Сауле, на стороне крестоносцев сражалась псковская дружина в двести человек. И почти вся полегла там. А в 1241 году, когда тевтонцы «коварно захватили Псков», на самом деле всё было прозаичнее: они просто помогли вернуть престол изгнанному князю Ярославу Владимировичу. Это была рутинная феодальная усобица, где немцы играли роль наёмников одной из русских партий. Так что врагами Орден и русские, конечно, были. Но время от времени — ещё и союзниками. Причём часто — против других русских. Всё как всегда, политика — грязное дело.
И наконец, последний гвоздь в крышку мифа, который мы уже обсуждали, но сейчас проговорим его со ссылкой на факты. Помните кадр из фильма, от которого у зрителя в 1938 году перехватывало дыхание? Рыцари в белых плащах, тяжёлый строй, лёд трескается паутиной, вода чёрной бездной разверзается под копытами, и вся эта железная лавина с оглушительным рёвом уходит под воду, на дно, на корм рыбам. Это, пожалуй, самый яркий образ Ледового побоища. И он целиком, от начала и до конца, выдуман сценаристами.
Ни в одном источнике — ни в русском, ни в немецком — нет ни слова о том, что рыцари проваливались под лёд. Ни единого. В летописях сказано чётко: Александр гнал врагов семь вёрст по льду. Гнал. По льду. Если бы лёд проломился под массой конницы в разгар битвы, преследование было бы невозможным. Мысль о том, что немцы должны были утонуть, очевидно, возникла под влиянием даты — апрель, весна, тепло. Но давайте вспомним географию. Чудское озеро — это уникальный водоём. У него очень низкие берега, огромные колебания уровня воды, и по краям оно экстремально мелкое. Зимой такое мелководье может промерзать до самого дна, превращаясь не в плавучую льдину, а в монолитный ледяной панцирь, намертво спаянный с грунтом. Лёд там никуда не трескается — под ним просто нет воды. Битва, скорее всего, произошла именно на таком временно осушенном участке, на мелководье, которое в тёплое время года является частью озера, а зимой становится продолжением берега. Не озеро, а так, большая замёрзшая лужа. И полки спокойно рубились на этом ледяном поле, а потом бежали по нему семь вёрст, не рискуя провалиться.
Так почему же хронист Ордена написал про «траву»? Может быть, не только из стремления избежать позора утопления? Может быть, он просто описывал реальность, в которой лёд был не главной декорацией? Если битва шла на прибрежном мелководье, то граница воды и суши была размыта, и зелёная прошлогодняя трава вполне могла торчать из-под снега и льда. Его «трава» — это не обязательно выдумка. Это может быть просто взгляд с другой точки, деталь, которую выхватил глаз человека, не зацикленного на символике замерзшей воды. В то время как русский летописец видел чудо в самом льде, ставшим полем брани, немец просто фиксировал ландшафт.
И ещё одна медицинская деталь напоследок. Князя Александра Ярославича в 1242 году никто не называл Невским. Вообще никто. Это прозвище — «Невский» — закрепится за ним не раньше пятнадцатого века, спустя двести с лишним лет после смерти. В летописях его называют Александр Храбрый, Александр Ярославич. А «Невским» его нарекут потомки, задним числом, выстраивая пантеон святых защитников. Так же как и битву на Чудском озере назовут Ледовым побоищем только в поздней историографии. В древних текстах она — просто «сеча зла».
Так о чём же мы спорим? О чём спорили они?
Александр разбил врага. Это факт. Он защитил границы, не дал колонизаторам закрепиться на захваченных рубежах, восстановил status quo. Его военное дарование, его способность мыслить нестандартно, его хладнокровие в двадцать один год — это не подлежит сомнению. Но западный хронист, глядя на это же событие из полумрака своего дортуара, не мог написать: «Нас победил великий полководец святой Руси». Для этого ему пришлось бы перечеркнуть всё: свою веру, свою миссию, своё право на существование. Поэтому он написал иначе. Он написал, что русских было как саранчи, что союзники разбежались, что битва случилась на траве, а вовсе не на льду, и что братья рыцари пали героями, а не трусами. Это не враньё в чистом виде. Это альтернативная вселенная, построенная из страха, гордости и боли.
Так рождаются легенды, друзья. Они рождаются не тогда, когда один врёт, а другой говорит правду. Они рождаются в тот момент, когда два человека смотрят на одно и то же окровавленное поле и видят два совершенно разных мира. Один видит траву. Другой — лёд. Оба правы. Оба не правы. История — это всегда спор. И в споре этом, как мы только что убедились, истина не тонет. Она, как тот апрельский лёд, стоит на месте — нужно только знать, куда смотреть.
«Там, где русский увидел Божий суд,
Немец увидел лишь подлую трусость вассалов.
И каждый был по-своему прав.
И каждый был по-своему слеп».