Лариса.
Я смотрел на экран, пока он не погас.
Потом снова.
На третий раз я ответил.
"Алло".
Молчание. Только дыхание в трубке.
"Это я", сказал я и сам поморщился от этой глупости. Будто она не знает, кто это.
"Я поняла", ответила Лариса.
Обычно в такие минуты я сразу начинал врать. Что всё не так. Что меня задержали. Что телефон сел. Что тёща перегнула. Что я сейчас приду, и мы спокойно поговорим. Что вообще все виноваты, кроме меня.
Я открыл рот. И впервые понял, что не могу. Просто не могу снова сунуть ей этот мусор вместо слов. Она молчала.
"Мне помощь нужна".
Сказал и закрыл глаза.
Вот так просто. Четыре слова. А будто арматуру из груди вытащили. Больно. Грязно. Но хоть дышать можно.
На том конце долго ничего не было. Только редкие вдохи.
Потом Лариса спросила:
"Где ты?"
Я оглядел воду, камыши, пакет, свои мокрые руки.
"У озера".
"Один?"
"Да".
Она опять замолчала.
"Ты сможешь дойти до остановки?"
Я хотел сказать "конечно", из упрямства, по привычке. Но горло сжалось.
"Не знаю".
"Стой там. Я позвоню".
"Кому?"
"Тем, кто забирает таких, как ты. Раз тебе самому наконец понадобилось".
Сказано было без злобы. И от этого стало ещё хуже.
"Ларис".
"Что?"
Я смотрел на рисунок в руке.
"Соне не говори, где я был".
"Она и так знает достаточно".
И отключилась.
Я сидел на берегу ещё минут десять, может, пятнадцать. Время после таких слов становится вязким. Слышно всё. Как камыш трётся друг о друга. Как где-то хлопнула дверца машины. Как муха садится на пакет. Как в животе урчит пустота.
Я вспоминал тёщу.
Не вчерашнюю. Другую.
Как она однажды зимой привезла нам мешок картошки, потому что у меня на работе задержали зарплату. Как молча положила в прихожей новые валенки Соне. Как в первый мой серьёзный запой приехала среди ночи, оттёрла меня от двери и сказала Ларисе: "Не реви. Разбудим, умоем, живой пока". Она тогда ещё верила, что меня можно отскрести, как кастрюлю после пригоревшей каши, терпением, содой и жёсткой губкой.
Но пригорело глубже.
И вчера она выкинула меня не потому, что возненавидела. А потому что больше не могла оставлять в доме грязь, которая ходит на двух ногах и зовётся зятем.
Когда подъехала машина, я сначала даже не понял, что за мной. Белый микроавтобус, пыльный, с облупленным бортом. Из него вышел мужик лет пятидесяти, в серой футболке. Не врач на вид. Скорее водитель или санитар. Спокойный.
"Игорь?"
Я кивнул.
"Собирайся".
"Куда?"
"Поговорим по дороге".
Вот так. Никакого пафоса. Никаких фильмов, где человека уговаривают жить заново. Просто собирайся.
Я поднял пакет. Мужик посмотрел на мои руки.
"Умывался уже?"
"Да".
"Хорошо. Садись сзади. Если стошнит, пакет у тебя есть".
Я хмыкнул. Он тоже краем рта.
По дороге я один раз попросил телефон. Он дал. Я набрал Зинаиду Петровну. Не знаю зачем. Наверное, потому что перед Ларисой уже сказал, а перед ней было труднее.
Тёща взяла быстро.
"Да".
У неё всегда это "да" звучало как дверь, которую открыли на цепочке.
"Это я".
"Слышу".
Я сглотнул.
"Я не приду сегодня".
"И не надо".
"Меня забирают".
Пауза.
Я слышал, как на том конце что-то гремит. Наверное, кастрюля. Или крышка. Обычная кухня. Обычная жизнь. Та, из которой меня вчера вынесли вместе с пакетом.
"Куда?" спросила она.
"Пока не знаю. Лариса сказала, там помогут".
Тишина.
Потом Зинаида Петровна произнесла:
"Помогут, если ты сам не сбежишь".
Вот и всё. Ни "молодец". Ни "наконец-то". Ни жалости.
И правильно.
"Не сбегу", сказал я.
Хотелось добавить что-то ещё. Прошу прощения. Спасибо. Я был дрянью. Но слова стояли комом и не шли.
Она вздохнула.
"Соне я скажу, что ты лечиться поехал. Остальное потом заслужишь".
И отключилась.
Я сидел в машине и смотрел на свои колени. На высохшую корку грязи. На рисунок, который так и не выпустил из руки. Палочка-папа по-прежнему стояла отдельно. Но теперь я хотя бы видел, где она стоит.
Не в кустах.
Вне дома.
Прошло четыре месяца.
Я не скажу, что стал другим человеком. Это было бы слишком красиво и слишком похоже на враньё. Человек внутри меня тот же. С той же памятью, с тем же стыдом, с той же трусостью, которая много лет находила пробку быстрее правды. Просто теперь я знаю её в лицо.
И не пускаю за руль.
В октябре я впервые приехал на дачу трезвым.
Без приглашения, но и без наглости. Оставил машину у поворота, дошёл пешком. В руках были две связки сухих дров, мешок картошки и пакет с яблоками для Сони. Глупо, наверное. Как будто можно откупиться картошкой от прошлого. Но я не откупаться шёл. Я просто помнил тот мешок, который когда-то привозила Зинаида Петровна нам.
Калитка была закрыта.
Я постучал.
Сначала вышла она. В том же тёмном фартуке, только поверх куртки. Волосы спрятаны под платок. Руки красные от холода.
Посмотрела на меня.
Потом на дрова.
Потом на мешок.
"Зачем приехал?"
"Дрова привёз. И картошку".
"Мы не просили".
"Знаю".
Она молчала. За забором стукнуло что-то металлическое. Где-то тявкнула собака. Воздух пах холодной землёй и дымом.
Я поставил дрова у калитки.
"Я не зайду. Просто оставлю".
Она всё ещё смотрела. Пристально. Как будто ждала, когда я сорвусь, начну оправдываться, выпрашивать, давить на жалость. Раньше бы начал. Раньше во мне обязательно взыграл бы обиженный мужик: я же стараюсь, вы что, не видите. А сейчас сил на это не было. И желания тоже.
Из дома выбежала Соня в вязаной шапке.
Увидела меня. Замерла. Потом перевела взгляд на бабушку.
"Это папа?"
"Папа", сказал я сам.
Голос у меня сел.
Она подошла ближе, но не вплотную. Уже большая. Уже умеет осторожничать.
"Ты надолго?"
Тут в груди стало тесно, и пришлось медленно вдохнуть.
"Нет. Я только привёз".
Соня кивнула. Подумала. Потом сказала:
"А рисунок у тебя?"
Я достал из внутреннего кармана сложенный, уже высушенный и разглаженный листок. Я носил его с собой все эти месяцы.
Она улыбнулась. Осторожно. Не во весь рот. Но улыбнулась.
"Я новый нарисовала".
И побежала в дом.
Зинаида Петровна смотрела ей вслед.
Потом сказала:
"Калитку я открывать не буду. Пока".
"Я и не прошу".
"Вот это правильно".
Она взяла один конец связки дров. Я подал другой через забор. Руки наши на секунду оказались рядом. Её, шершавые, крепкие. И мои, чистые. Просто чистые. Не больше.
"Чай будешь?" вдруг спросила она.
Я поднял глаза.
"Не сегодня".
Она кивнула.
"И правильно".
Я пошёл к дороге, не оборачиваясь. Уже у поворота услышал, как скрипнула калитка. Не для меня, конечно. Она открылась для дров, для картошки и для той обычной жизни, которая понемногу впускает обратно не человека даже, а его поступки.
Было холодно. Я сунул руки в карманы и нащупал там сухую бумагу.
Новый рисунок Соня успела подложить незаметно.
Я развернул его уже у машины. Дом. Красная крыша. Жёлтое солнце. Четыре фигурки. На этот раз одна стояла не отдельно.
Просто чуть поодаль.
Как человек, который ещё не вошёл, но уже знает дорогу.