оглавление канал, часть 1-я
Кто-то сильно тряс меня за плечо и тоненьким испуганным голоском подвывал под самым ухом:
— Васька, проснись… Слышишь? Васька!
Я открыла глаза. Деревянный потолок, словно затянутый туманом, на его фоне — размытое светлое пятно чьего-то лица. В ушах ещё звучал протяжный волчий вой. Сердце колотилось, точно после стремительного бега. Я с трудом подняла отяжелевшую, налитую свинцовой немотой руку и провела ладонью по лицу. Рядом тут же послышалось:
— Фух… Слава богу, ты проснулась!
Зойка, встрёпанная, в длинной ночной сорочке, сама похожая на привидение, присела на край кровати и, разумеется, тут же начала мне выговаривать:
— Ты зачем зелье этой бабки пила? На кой тебе зелье?! Ты и так спишь как убитая! А на меня страху нагнала… Ты так орала! Я уж думала…
Я прервала её вдохновенную речь, с трудом поднимаясь с постели:
— Не шурши… И так голова раскалывается!
Но остановить Зойку обычным «не шурши» было невозможно. Напротив, я словно плеснула масла в огонь. Сестрица завелась:
— Что значит «не шурши»? Голова у неё, вишь, раскалывается! Меньше всякой дряни пить будешь — и тогда голова будет в порядке! Да и я заодно!
Я пошлёпала к умывальнику, а сестра сердито сопела мне в спину. Несколько пригоршней холодной воды вернули мне целостность этого мира. Я кинула взгляд на ходики. Шесть утра. Ну да… Зато не проспала на работу. Вообще-то я Зойке была благодарна — вовремя меня разбудила. Я даже боялась представить, чем бы мог закончиться мой сон, не прояви сестрица бдительность. О чём ей тут же и сказала, подслащивая без ограничения пилюлю из моего «не шурши».
Зойку благодарность слегка примирила с недавней моей грубостью (если «не шурши» можно было считать таковой), и она вслед за мной принялась плескаться возле умывальника. А я, воспользовавшись паузой, юркнула обратно в комнату и быстренько переоделась. На работу идти, конечно, было ещё рановато, но мне хотелось немного побыть одной и обдумать мой ночной кошмар. Зойка, увидев меня в боевой готовности, категорично заявила:
— Без завтрака никуда не отпущу! Так что топи печь, я буду яичницу жарить.
Я поморщилась, но сестру ослушаться не посмела. Покорно поплелась в сени за охапкой дров.
Процедура под названием «семейный завтрак» длилась около часа. Я торопливо ела, глотая целые, не разжёванные куски, торопливо припивая всё это горячим чаем. Сестра смотрела на меня с укором и только неодобрительно качала головой. Нотаций больше не читала, понимая, что и у меня терпение не резиновое.
Обуваясь у дверей, я спросила, стараясь придать своему голосу некоторую небрежность:
— Чем сегодня хочешь заняться?
Зойка пожала плечами:
— Не думала пока. Может, стирку затею, баню истоплю. — Потом с подозрением глянула на меня «мюллеровским» прищуром и спросила: — А ты почему спрашиваешь? Или у тебя есть какие-то конкретные предложения?
Я махнула рукой:
— Да нет никаких предложений. Просто опасаюсь, что ты скоро волком завоешь в нашей глуши.
Сестрица недоверчиво покачала головой, но ничего не ответила.
Бросив короткое «пока», я выскочила из дома.
На улице ещё стояла темень. Сквозь прорехи облаков поблёскивали бледные звёзды. Воздух был сухим и почти морозным, а на пожухлой траве лежал первый снежок. Прихваченная лёгким морозцем трава под ногами вкусно похрустывала, предвещая близкую зиму. Аргус встретил меня повиливанием хвоста и радостным визгом. Я погладила собаку по голове и пробурчала виновато:
— Прости, пёс. Угощенья нету. Зойка тебя покормит. Она теперь у нас на хозяйстве…
Особо голодным пёс не выглядел, но моё сообщение, похоже, его огорчило. Конечно, не про Зойку, а про то, что сейчас у меня для него угощения нет. Вздохнул тяжело и, блюдя службу, проводил меня до калитки.
Возле машины я притормозила. На работу и правда было ещё рано. Чего доброго, сторож Аким Гаврилович начнёт с вопросами приставать. А мне сейчас видеть никого не хотелось. Может, в конюшню поехать да с Ставром побеседовать? Угу… С ним, пожалуй, «побеседуешь». Буркнет слово или два, глянет так, что аж до пяток проймёт — вот и вся беседа. К тому же обещанного Карьке гостинца я впопыхах из дома не захватила. Так что конюшня отменялась. И тут мне пришла в голову мысль: а что, если наведаться в пекарню? А что? Свежего хлебушка домой прикуплю, а может, уже и для бригады хлеба тоже надо взять. А там, глядишь, и повстречаю ещё раз «глухонемого» Ефима, может, что и пойму. Всё лучше, чем вокруг машины круги наматывать. А тут ещё, чего доброго, Зойка спохватится: не услышит звука мотора, побежит узнавать, что случилось. На том и порешила. Села в уазик и завела двигатель.
Состояние было… так себе. Слабая тошнота подкатывала к горлу, и голова… Пустая, какая-то лёгкая, непривычная. Я приписала всё это вчерашнему зелью бабки Прасковьи. Так сказать, последствия. Пришлось открыть боковую «косынку» окна, чтобы свежий воздух немного обдувал лицо. Вроде бы немного полегчало. Я медленно ехала по тёмным улицам деревни, не замечая домов. Все мои мысли были поглощены ночными видениями.
Что это было? Понятно, что какая-то картинка из прошлого, навеянная напитком из сон-травы. Ведь второй боец по имени Фрол назвал другого «Евсей». Значило ли это, что этот самый Евсей и был моим прадедом? Или это просто моё подсознание играло со мной шутки? Всё последнее время мой прадед не выходил у меня из головы. Ну вот и… Нет. Не получалось. Тогда кто такой Фрол? Это имя мне было незнакомо. Эх, расспросить бы кого из старожилов, был ли какой-нибудь Фрол в нашей деревне? Угу… Как ты себе это представляешь? Ходишь по деревне и всех подряд расспрашиваешь милым голосом: «Скажите, пожалуйста, а не было ли в вашем роду какого-нибудь Фрола?» Я сердито фыркнула. Да уж… Вариант так себе. Узнать ничего не узнаю, а разговоров по деревне-то будет… Чего доброго, ещё за чокнутую примут.
Ладно. Примем за исходное, что Евсей из моего сна и мой прадед — одно и то же лицо. Тогда получается, что… Что моё видение (именно видение, а не сон) мне показало картинку из прошлого. Причём не абы какую, а самую суть того, что произошло тогда и что повлияло на все дальнейшие события. Разделение рода на нормальных и паршивых овец. Ну, это было не новостью. Такое происходило сплошь и рядом во все времена у всех народов. Такая уж сущность человека. Не зря наш народ эту пословицу про овец придумал.
Так, с этим вроде бы всё понятно. Но вот всё остальное? От неожиданно пришедшей мысли я резко ударила по тормозам. Машина, чуть взбрыкнув, встала как вкопанная, проскользив по грязи несколько метров юзом, а я чуть не выбила головой переднее стекло, впечатавшись довольно ощутимо грудью в рулевое колесо. Зашипела от боли и выдала сквозь зубы заковыристое ругательство на тему собственного ума.
Ну конечно!!! Всегда и во всём ищи зерно истины — так сказать, самый центр, зародыш, да назови как угодно! А всё остальное — только декорации, дополняющие или разукрашивающие основную мысль. А что у нас было основным в этом видении? Я задумалась на несколько минут, сжимая до ломоты пальцев руль и почти не замечая этого. Картинки медленным калейдоскопом завертелись в моей памяти. И в какой-то момент что-то у меня в голове вдруг щёлкнуло. Ну конечно! Вот оно! Как там Евсей сказал? «Оторванные листья не вернутся снова на ветви дерева…» Это и было основным! Если начать раскручивать эту мысль дальше, то получалось…?
Отступники продали за золото свой род, пренебрегли принципами, на основе которых он вообще существовал. Круг жизни един. Всё в него вплетено: звери, птицы, деревья, трава и даже малая букашка. Всё существует в круге, и, если подчиняется его законам, взамен получает силу жизни. У всех она разная, но всех объединяет этот самый круг жизни. Это как в узоре: каждый завиток дополняет следующий, а вместе они создают общую неповторимую картину. Пренебреги этим — и в итоге получишь хаос и разруху. Отступники вышли из этого круга. Точных причин я пока не знаю, да мне и не нужно. Какой-то червяк завёлся в душе, и они прельстились блеском золота и власти. Пускай так. Но тем самым они сами себя выкинули из этого круга жизни, а в ответ… В ответ первозданная сила стала их покидать. И об этом чётко сказал Евсей. А злость, с которой ему ответил Фрол, это только подтвердила. И теперь они гоняются за записями Евсея, надеясь обрести утраченное!
Я с некоторым облегчением выдохнула. Ну, слава тебе… Кое-что начинало проясняться. А теперь всех дел-то…! Найти этих самых отступников и… Угу… Вот именно что «и»! И что? Перестрелять их всех к ядрёной маме и сесть на пожизненный срок в тюрьму? Это вряд ли. Я на такие штуки была неспособна. Поелозив на сиденье, словно курица на гнезде, принялась лихорадочно думать. Что можно было сделать, чтобы они от нас отцепились, да не на время, а навсегда?! Нужно было любыми (как выяснилось, не совсем любыми) способами заставить их отказаться от затеи найти записи Евсея! К тому же, заполучи они их — это уже ничего не изменит. Никакие тайные слова не сделают душу чистой, а сердце горячим. Начинать нужно всегда с себя самого. Но, думаю, мою благую проповедь они вряд ли поймут и оценят. А к тому же, думаю, и не поверят.
От всех этих мыслей у меня опять разболелась голова. Я выжала сцепление, переключила скорость и медленно продолжила свой путь в сторону пекарни. Головная боль уже не проходила, а, кажется, только набирала обороты. Холодный воздух, врывающийся в треугольное окошко, уже не унимал этой боли. Мысли начинали путаться, теряя свою стройность и логику.