Волга тяжело дышала свинцовой грудью под бортами «Ласточки». В кают-компании, среди ковров и штофа, Кнуров и Вожеватов резались в орлянку. Монета, царская, ещё с двуглавым орлом, гремела о полированный дуб. Кнуров пыхтел сигарой, проигрывая одну тысячу за другой. Вожеватов же, щёголь в английском твиде, хладнокровно сшиба́л банк.
— Орёл, — сказал Василий, и монета послушно упала гербом вверх.
Кнуров лишь крякнул и отодвинул пустой портфель. Вожеватов, почувствовав кураж, рявкнул капитану в переговорную трубу:
— Лариса - моя! С якоря сниматься! Идём в круиз!
С берега, размахивая вёслами и пафосом, нёсся на утлой лодчонке, нагруженной духовными скрепами, Юлий Капитоныч Карандышев. Где ему, чалдону, угнаться за «Ласточкой»? Вскоре лодка превратилась в точку.
Зато на «Ласточке» заиграло безумие. Из колонок хриплым ангелом выла Селин Дион, заглушая плеск волн. Рулевой, матёрый волгарь с сизым носом, в последний миг крутанул баранку и увернул пароход от айсберга. Кормой черкануло — пронесло. "Тысяча чертей! Откуда он тут в июле?"
Так дошли до Дубны, а там круто свернули в канал имени Москвы. Шесть шлюзов пролетели, как шесть пьяных ночей. На заградительных воротах №108 какой-то бородатый чудак в тельняшке исступлённо махал им красным флагом. Вожеватов велел дать гудок.
Наконец, Северный речной вокзал. Причал номер пять. И — цыгане. Не просто цыгане, а уже праздничные: с водкой в трёхлитровых банках и ручным медведем, который от скуки перебирал струны на балалайке.
— Заждалися! — заорал седой барон и полез обниматься.
Вся толпа — купцы, цыгане, медведь и счастливый Вожеватов — с гиканьем погрузились в таксо́ и рванули в Останкино. Телебашня торчала в небе, как игла для космических инъекций.
Там, в ярком свете софитов, Лариса Дмитриевна не стала больше жертвой. Она подкрасила губы маджента, села в кресло ведущей и прожужжала в микрофон: «Давай поженимся! Кто там у нас следующий? Несостоявшийся банкир из Саратова? Приглашайте!». А Сергей Сергеич Паратов, в дорогом пиджаке и с маслеными глазами публициста, запустил передачу «Бесогон», где гневно клеймил тех, кто не пьёт шампанское по утрам.
И только Василий Вожеватов остался на гранитной набережной. В руках его ждали важнейшие бумаги — покупка контрольного пакета акций компании «Мостурфлот». А ещё — ключи от подарка! Электросудна «Александр Островский», свадебный презент Ларисе. Бесшумное, с панорамными окнами, чтобы она уплыла на нём от всех дра́м.
А что же Карандышев? Бросил весла. Плюнул на честь, на скрепы, на ревность. Напился с горя спирта, отпущенного для протирки оптики. И, бормоча проклятия в адрес парохода, сел на электричку до Ленинграда. Ему надо было на улицу Строителей.
Там, под окнами хрущёвки, он долго шатался, наступая на лужи, и в три часа ночи горланил основательный, рубленый шлягер:
— Ес-ли у вас, ес-ли у вас, ес-ли у вас нет де-е-е-тей! — голос его разносился по спальному району, пугая дворовых котов и пенсионерок.
Наряд прибыл быстро. Протокол: «Пропаганда чайлдфри в общественном месте, сопряжённая с нарушением тишины». Пятнадцать суток. В камере, среди матрасов и пыльного света, судьба свела его с бойкой девицей в лысом вязаном шлеме и с эмблемой «Pussy Riot» на грязной футболке.
— Здрасьте, — икнул Карандышев. — Я, собственно, пострадавший от матриархата… Предлагаю руку и сердце. Но с одним условием, сударыня: подойдёт ли мой ключик к твоему замочку?
Девица, человек дела, молча выудила из-за пазухи старый амбарный замок. Карандышев трясущимися руками достал ключ — тот самый, от квартиры, где он жил с маменькой. Щёлкнуло! Замок открылся.
Сыграли свадьбу через месяц в КВД на Обводном канале. Гуляли с гитарой и протестными лозунгами. А после, долгими белыми ночами, сидели обнявшись на набережной Васильевского острова, задрав головы к разведённым мостам. Между Дворцовым и Благовещенским, подсвеченный прожекторами, бесшумно и величаво проплывал теплоход «Мустай Карим». И было в этой картине что-то такое, от чего у Юлия Капитоныча, наконец-то счастливого, наворачивались на глаза пьяные, но светлые слёзы.