В детстве я была в полном восторге от этого фильма Натальи Збандут, и по прошествии множества лет мое мнение и впечатление совсем не изменились. Точнее, стали только лучше – эта прекрасная сказка, в полном соответствии со своим основным сюжетом, с годами совсем не состарилась, а стала драгоценной как вино. Сколько же в ней легкости, иронии, доброты, света и самого настоящего волшебства, а эта замечательная основная мелодия звучит у меня в голове много десятилетий. Чудный и редкий фильм, во многих аспектах сильно опередивший рефлексию и метамодерн условного западного кинематографа.
В 80-ые годы в Советском Союзе еще не очень слышали ни про какого Диснея, и, очевидно, стереотипизация самых популярных сказочных архетипов в США и Европе в те годы прошла мимо нас. А вот о существовании прерафаэлитов и их последователей – художников-иллюстраторов – советские режиссеры и художники-поставновщики хорошо знали. Благо, если не западные музеи, то художественные альбомы и книги со старинными иллюстрациями после 70-х в СССР стали более или менее доступны.
И, конечно, умнейшие советские кинематографисты прекрасно понимали, как именно под влиянием изменений визуального языка в начале XX века менялся смысловой код, психологическое содержание сказок и самых архетипичных персонажей, вроде Спящей красавицы. И, зная все это, храбро заходили дальше, умело используя эти визуальные инструменты для выражения уже своих собственных идей.
Как советский ребенок, я, разумеется, сначала посмотрела этот фильм и только спустя несколько лет впервые увидела картины Эдварда Берн-Джонса из цикла «Шиповник». И сразу же узнала и эту прекрасную задумчивую, но явно очень живую принцессу, и спящих вокруг придворных в розовых зарослях. Припыленная, пастельная палитра в оформлении замка, эта абсолютно прерафаэлитская эстетика «прекрасного увядания» и плотной, детальной декоративности служит прекрасным фоном для сказочных персонажей фильма – несмотря на всю свою сказочность, очень напоминающих обычных людей из реальной жизни.
У каждого из этих героев своя жизнь, то есть, своя сказка – задолго до «Братьев Гримм» и сериала «Однажды в сказке», в «Сказках старого волшебника» этот концепт «сказки в сказках», «мультисказочной» вселенной реализуется с вполне конкретной целью. Как и в жизни, персонажи одних сказок могут встречаться, общаться и даже дружить с персонажами других – но увы, никак не могут на их жизнь повлиять и как-то изменить.
Рядом с совершенно обносившейся фрейлиной из «Спящей красавицы» стоит одетый с блестящей иголочки Александр Демьяненко-Людоед, который не может поделиться с девушкой ни нарядным фраком, ни даже кружевом с манжетов. Гостеприимный Синяя борода, находящийся в мучительном и невероятно остроумном кармическом искуплении за весь предшествующий фемицид, и рад бы помочь Принцу в расколдовании Принцессы. Но все, что он, по сути, может, как хороший друг – лишь предложить выпить и закусить.
Повлиять на жизнь сказочных персонажей извне могут лишь волшебница и колдунья – но и то весьма ограниченно, так как большую часть ответственности за себя и свои решения, как и водится в жизни, несут сами люди. Этот очень тонкий смысл передает деконструированный образ, казалось бы, бессильного «рассказчика»-Сергея Юрского, который внезапно обретает волшебный дар «влиять» на происходящее в его рассказе.
Зло, в полном соответствии с реальностью, в этой сказке бессмысленно, совершенно ничем конструктивным не мотивировано, импульсивно мстительно, незрело и в своих методах борьбы с добром примитивно, не способно придумать и реализовать ничего, кроме насилия. Добро же, в яркий контраст, изобретательно, деятельно, разумно, аналитично и способно к потрясающей рефлексии – включающейся, что тоже очень характерно, при столкновении со злом.
Визуально простое противопоставление белого и черного в кадре, как маркеров добра и зла – конечно же, смысловая ловушка, а вернее, приглашение «на подумать» для зрителя, с какой легкостью мы этими маркерами порой разбрасываемся. И фея Доброе сердце – не всемогущий благостный догмат, и героиня Татьяны Васильевой – саркастичная и прагматичная Малефисента – способна выдать потрясающе верное наблюдение, открывающее для героев портал в другой смысл происходящего.
Прословутая «темнота» зла – это, как в иллюстрациях Гарри Кларка, скорее, «темнота» человеческих заблуждений и иллюзий, а свет, как у Эдмонда Дюлака – ясность внезапного озарения. Искривленные графичные деревья, напоминающие иллюстрации Рэкхема – символ долгого пути Принца к своей Принцессе. Не столько физического или временного, сколько психологического – решимости осознать, наконец, силу своих чувств и смелости заплатить честную цену за то, чтобы их, наконец, выразить.
Как у Берн-Джонса, постаревший, но оставшийся прекрасным и юным душой Принц продирается через заросли шиповника и паутины не только для того, чтобы освободить Принцессу от заклятия. Он пробивается через путы собственных ограничений – страхов, сомнений, предубеждений, эгоизма. Поставив целью не счастье – а свободу от этих страхов и душевной тьмы. Потому что тлен и разрушение безжалостного времени действительно могущественны. Но только перед подлинной памятью и верностью они бессильны.