Примерно 170 лет назад в центре Лондона, в знаменитом Египетском зале на Пикадилли, творилось нечто невообразимое. Очередь на представление растягивалась на целый квартал, люди занимали места за несколько часов до начала, а когда двери наконец открывались, толпа вливалась в зал, затаив дыхание. Все они пришли посмотреть на гигантский холст длиной в три мили, который медленно прокручивался перед их глазами под аккомпанемент фортепиано и голос человека с необычным американским акцентом. Этого человека звали Джон Бэнвард, и он был самым знаменитым художником на планете.
Те, кто видел его представление, потом писали письма друзьям за океан, пытаясь описать то, что пережили. Слова подбирали с трудом. Одна женщина призналась, что почувствовала «покалывание в позвоночнике», глядя на проплывающие мимо берега великой американской реки. Но никто, даже самые восторженные поклонники, не мог представить себе, откуда этот человек явился. И куда он в итоге канет.
Мальчик, который не мог усидеть на месте
Джон Бэнвард родился в 1815 году в Нью-Йорке, в семье процветающего строительного подрядчика Дэниела Бэнварда. Дэниел и сам временами баловался живописью, так что страсть к рисованию у мальчика проснулась рано. Но рисование интересовало его далеко не в первую очередь — куда сильнее юного Джона занимали естественные науки.
Однажды, когда ему было около пятнадцати, он проводил очередной эксперимент с водородом у себя дома. Что-то пошло не так, и колба взорвалась прямо у него перед лицом. Взрыв был такой силы, что мальчику серьёзно повредило глаза. К счастью, зрение удалось спасти, хотя последствия этой травмы будут преследовать его до конца жизни.
Но настоящая катастрофа разразилась вовсе не в лаборатории юного экспериментатора. В 1831 году его отец, Дэниел Бэнвард, перенёс инсульт и вскоре скончался. И тут произошло то, чего никто не ожидал: деловой партнёр покойного попросту исчез, прихватив с собой все активы семейного предприятия. Бэнварды в одночасье оказались банкротами.
Пятнадцатилетний Джон стоял на улице и смотрел, как с молотка уходит всё, что было нажито его семьёй: мебель, посуда, книги, картины. Это зрелище навсегда впечаталось ему в память. А потом он развернулся и ушёл — куда глаза глядят. Точнее, в сторону Кентукки. Ему нужно было работать. Нужно было как-то выживать.
Он добрался до Луисвилла и устроился клерком в аптеку. Но вместо того чтобы отвешивать покупателям порошки и микстуры, он изрисовывал стены заведения карикатурами на своего работодателя. Когда хозяин аптеки это заметил, судьба юного художника была решена в два счёта — Бэнварда вышвырнули на улицу.
Впрочем, может быть, именно это увольнение стало для него главным подарком судьбы. Потому что следующая работа, которую он нашёл, определила всё его будущее.
Плавучий театр и уроки выживания
В 1833 году Бэнвард познакомился с Уильямом Чепменом, владельцем «Плавучего театра» — первого в Америке шоубота. По сути, это была баржа, переоборудованная под театральную сцену, которая курсировала по реке Огайо и Миссисипи, останавливаясь в городках и деревнях. Тамошние жители, истосковавшиеся по зрелищам, с радостью несли на представления кто живую курицу, кто мешок картошки — платить звонкой монетой на фронтире было особенно нечем.
Чепмену нужен был художник, который мог бы быстро и качественно рисовать декорации. Семнадцатилетний Бэнвард подходил идеально. Платили ему сущие гроши, едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду, но зато он получил бесценную практику: за год работы на шоуботе он научился писать масштабные полотна с немыслимой скоростью.
Потом ему пришла в голову мысль: почему бы не открыть собственный плавучий театр? Он сколотил компанию из трёх или четырёх приятелей. На какие деньги? Тут история довольно тёмная. Поговаривали, что юные предприниматели попросту обманули одного легковерного инвестора, выманив у него все сбережения. Так или иначе, они построили плоскодонку, оснастили её как театр и отправились покорять реку.
Два года Бэнвард и его труппа колесили по Миссисипи, показывая местным жителям его пейзажи и разыгрывая импровизированные версии Шекспира. Денег это почти не приносило, но зато они никогда не голодали: зрители расплачивались кто чем мог — яйцами, овощами, а иногда и живой птицей. А потом удача отвернулась окончательно. Бэнвард подхватил малярию, слёг. Зрители куда-то пропали. Дошло до того, что он стоял в порту и просил милостыню — высокий, нескладный парень, которому не было ещё и двадцати.
Но он уже кое-что понимал про шоу-бизнес. Он знал, как удержать внимание зрителя. И он знал, что однажды придумает нечто такое, от чего у всех захватит дух.
Адские регионы и рождение мечты
От голодной смерти Бэнварда спас местный театральный менеджер — он пожалел парня и снова нанял его рисовать декорации. И примерно в это же время Бэнвард впервые попробовал себя в жанре движущейся панорамы.
Идея была не нова, но в XIX веке переживала настоящий бум. Движущаяся панорама представляла собой длинный холст, намотанный на два вертикальных цилиндра. Полотно медленно перематывали с одного вала на другой, и перед зрителем разворачивалась целая история — путешествие по реке, экскурсия по экзотическим городам, батальная сцена. Всё это обычно сопровождалось музыкой и комментариями рассказчика. Люди валили на такие представления тысячами, словно в современный IMAX-кинотеатр.
Бэнвард, который ещё мальчишкой в Нью-Йорке заворожённо смотрел на панорамы «Поездка к Ниагарскому водопаду», решил, что попробует создать собственное полотно. Для начала — стофутовый холст, который он назвал «Адские регионы». Мрачное, драматичное зрелище, полное огня и теней. Он продал эту работу в 1841 году, и для него, человека, ещё недавно стоявшего с протянутой рукой на пристани, это был настоящий успех.
Но по-настоящему грандиозный замысел уже вызревал у него в голове. Он хотел нарисовать целую реку. Миссисипи — от Сент-Луиса до Нового Орлеана. Почти тысяча двести миль. Гигантский холст, какого ещё не видел мир.
Полторы тысячи миль в лодке-плоскодонке
В апреле 1842 года Бэнвард купил лёгкую плоскодонку, загрузил в неё карандаши, бумагу, краски, провизию и отправился в путь из Сент-Луиса вниз по реке. Ему предстояло проплыть почти тысячу двести миль. По самым скромным подсчётам, он провёл за этим занятием около четырёхсот дней, и каждый из этих дней мог стать для него последним.
Летом жара стояла такая, что кожа слезала у него с лица и рук клочьями. Он прятался от солнца под навесом, но это помогало слабо. Время от времени в прибрежных городках вспыхивала жёлтая лихорадка, и Бэнвард рисковал заразиться каждый раз, когда причаливал к берегу. Чтобы хоть как-то прокормиться, он торговал всем, что попадалось под руку: сигарами, скобяными изделиями, бытовыми мелочами.
Но он работал. Каждый день, каждую милю. Он зарисовывал берега, излучины, острова, леса, посёлки, пристани, пароходы, индейские пироги. Он изучал реку так пристально, как, может быть, никто до него.
Когда через два года он вернулся в Луисвилл с кипой набросков, то сразу заказал огромные рулоны холста и построил за городом сарай, чтобы разместить там свою будущую картину. Но была одна проблема: как заставить полотно таких размеров не провисать под собственной тяжестью?
Бэнвард придумал хитроумную систему креплений и направляющих, которая удерживала гигантский холст в натянутом состоянии и позволяла плавно перематывать его с одного вала на другой. Идея оказалась настолько удачной, что он запатентовал своё изобретение, а в декабре 1848 года журнал Scientific American напечатал о нём заметку с иллюстрациями в разделе «Новые изобретения».
Между этими событиями пролегли месяцы каторжного труда. Бэнвард работал как одержимый, одновременно держась за две или три подработки, чтобы не умереть с голоду. И вот наконец летом 1846 года он был готов предъявить своё творение миру.
Триумф, который начался с бесплатных билетов
Премьера прошла в городке Луисвилле. Бэнвард не стал ждать, пока к нему потекут толпы: он сам пошёл в порт и раздал бесплатные билеты матросам с пароходов. А потом, когда те пришли, поколдовал у механизма — и перед ошеломлёнными зрителями поплыли берега Миссисипи, точно такие, какими они видели их с палубы.
Он не просто крутил ручку аппарата. По мере того как пейзаж двигался, он рассказывал — где тихо, где взволнованно — о своих приключениях на реке. Тут, мол, на него напали речные пираты. А вот здесь, за этим поворотом, он встретил разбойников с большой дороги. Что из этого было правдой, а что — умелой импровизацией, не знал никто, но зрители были в полном восторге. Слух о невероятном зрелище разлетелся мгновенно, и уже через неделю выступления шли при полном аншлаге.
Бэнвард продолжал дописывать полотно, добавляя новые и новые сцены. Вскоре картина насчитывала 38 сцен при высоте в 12 футов и длине около 1300 футов, хотя рекламные афиши трубили о «трёхмильном полотне». Исследователи полагают, что реальная длина картины составляла около полумили, но Бэнвард уже успел усвоить главный урок шоу-бизнеса: публике нужна легенда, а не точные цифры.
В декабре 1846 года он перевёз своё «самое большое полотно в истории человечества» в Бостон, в Армори-холл. К тому моменту всё было отточено до совершенства: музыкальное сопровождение на фортепиано (он нанял для этого профессионального пианиста, а заодно и влюбился в неё — вскоре Элизабет Гудман стала его женой), мастерски выстроенный ритм повествования и хитроумный механизм, надёжно скрытый от глаз публики.
За шесть месяцев в Бостоне шоу посетили более четверти миллиона человек. При цене билета в 50 центов чистая прибыль составила 100 тысяч долларов — фантастическая сумма для того времени, когда квалифицированный рабочий зарабатывал не больше доллара в день. Меньше чем за год безвестный лодочный маляр превратился в самого высокооплачиваемого художника Америки. А вскоре и мира.
Среди тех, кто приходил на его представление, был поэт Генри Лонгфелло. Он никогда не бывал на Миссисипи, но, увидев картину Бэнварда, проникся таким вдохновением, что написал поэму «Эванджелина» — одно из самых известных своих произведений.
Королевское приглашение
Успех в Америке был лишь началом. В 1848 году Бэнвард пересёк океан и привёз своё шоу в Англию. После коротких гастролей в Ливерпуле, Манчестере и Бирмингеме он открылся в Египетском зале в Лондоне. И вот тут-то всё и случилось.
Лондонская пресса захлёбывалась от восторга. «Это поистине экстраординарная работа, — писал The London Observer. — Мы никогда не видели ничего столь грандиозного». Даже Чарльз Диккенс, человек, которого трудно было чем-то удивить, прислал Бэнварду записку с искренней благодарностью и признанием, что «в высшей степени заинтересован и восхищён» его картиной.
Единственным, кто высказался против, был известный сплетник Генри Крэбб Робинсон. Он назвал полотно «отвратительной мазнёй» и добавил, что «вульгарность этого янки, дающего пояснения, вызывает настоящее отвращение». Но к его мнению мало кто прислушался. За год в Лондоне шоу Бэнварда посмотрели больше полумиллиона зрителей, а его автобиография тем временем разлеталась с книжных прилавков.
А потом случилось невероятное. 11 апреля 1849 года Бэнварда вызвали в Виндзорский замок. Королева Виктория и принц Альберт пожелали увидеть его знаменитую панораму лично. Полотно развернули прямо в Георгиевском зале, и художник с американской глубинки давал частное представление перед самой влиятельной женщиной на земле.
Он и до этого был богат. Но теперь он получил то, чего в Америке у него никогда не было бы: королевское признание. Он больше не был просто ловким шоуменом. Он стал респектабельным художником. А осенью того же года английская художница Анна Мэри Ховитт написала его портрет в полный рост — что, учитывая рост самого́ Бэнварда (по разным оценкам, от шести футов четырёх дюймов до шести футов восьми с четвертью), было непростой задачей.
Замок, музей и начало конца
К началу 1850-х Бэнвард был на пике. Он купался в деньгах, его имя гремело по обе стороны Атлантики, и, казалось, так будет всегда. Он создал вторую версию панорамы, на этот раз западного берега Миссисипи, и с успехом показал её в Британии и Париже. Потом отправился в Египет, спустился по Нилу, делая новые зарисовки, и выучился расшифровывать иероглифы — в то время этим искусством владели лишь несколько человек в мире. Вернувшись, он читал лекции по египтологии, собирая полные залы, и скупал древние артефакты тысячами — благо, разбирался в них теперь лучше, чем большинство музейных смотрителей.
В 1852 году он приобрёл 60 акров земли на Лонг-Айленде и построил там особняк, который назвал Гленада, в честь своей дочери Ады. Архитектурно здание воспроизводило Виндзорский замок — тот самый, где он пережил свой звёздный час. Местные жители, однако, смотрели на эту затею с недоумением и окрестили особняк «Причудой Бэнварда». В будущем здание превратится в фешенебельный курортный отель, но при жизни художника оно так и осталось символом его непомерных амбиций.
Но, сидя в своём рукотворном Виндзоре среди саркофагов и папирусов, Бэнвард чувствовал, что ему чего-то не хватает. Того самого трепета, который он вызывал у публики когда-то. Он хотел вернуться на сцену. И по какой-то роковой причине решил, что сможет одолеть величайшего шоумена на Земле — Финеаса Тейлора Барнума.
Барнум был гением рекламы и мистификации. Его Американский музей в Нью-Йорке представлял собой гремучую смесь из цирковых уродцев, фокусников, подлинных редкостей и откровенных подделок. Но главное — к 1866 году Барнум продал более 35 миллионов билетов. Это было больше, чем всё население Северной Америки.
Бэнвард решил, что создаст собственный музей — просветительский, респектабельный, безо всяких фриков. Для финансирования он выпустил акции на 300 тысяч долларов, которые продал богатейшим нью-йоркским семьям, многие из которых считались его личными друзьями. Поставщикам и строителям он тоже платил акциями. Была лишь одна маленькая проблема: Бэнвард не зарегистрировал ни сам бизнес, ни выпущенные бумаги в штате Нью-Йорк. Никаких реальных сертификатов не существовало. Акции, которые он раздавал, не стоили ничего.
17 июня 1867 года «Музей Бэнварда» открылся на Манхэттене. Огромное здание в 40 тысяч квадратных футов, с лекционными залами и двухтысячным амфитеатром, в центре которого красовалась его оригинальная панорама Миссисипи. В витринах — подлинные египетские древности. И — чтобы всё-таки пощекотать нервы публике — воссозданный «ад» с настоящим пламенем, актёрами в костюмах демонов, стонами и жуткой музыкой, который, по описаниям обозревателей, представлял собой «чрезвычайно ортодоксальный и старомодный ад» со всеми мыслимыми ужасами вечных мук.
Но Барнум был начеку. Всё, на что публика клевала у Бэнварда, он мгновенно копировал и рекламировал громче и лучше. У Бэнварда — панорама великой реки? У Барнума — панорама Нила. Причём, как подозревали многие, скопированная именно с бэнвардовской. У Бэнварда — знаменитый Кардиффский гигант, десятифутовая каменная фигура, якобы откопанная на ферме в штате Нью-Йорк? Барнум предлагает за неё 60 тысяч долларов в аренду, а получив отказ, заказывает гипсовую копию — и вот уже к его гиганту выстраивается очередь длиннее, чем к оригиналу у Бэнварда.
А Кардиффский гигант, кстати, был самой что ни на есть фальшивкой: его изваял предприимчивый нью-йоркский табачник Джордж Халл, который поспорил с методистским священником о том, стоит ли понимать Библию буквально, и решил заодно подшутить над религиозной публикой и заработать.
Но Бэнварду было не до смеха. Уже через несколько недель после открытия вкладчики узнали, что их акции — пустышка. Кредиторы осаждали здание. Билеты продавались всё хуже. Он попытался переформатировать музей в оперный театр — и прогорел окончательно. Униженный и раздавленный, он уехал в свою Гленаду, где теперь жил вдвоём с женой и одним-единственным слугой.
Дно
Закат был долгим и мучительным, но Бэнвард не сдавался. Он пробовал запускать новые проекты, однако ни один инвестор больше не желал слышать его имени. Тогда он взялся за перо. В 1875 году написал книгу «Частная жизнь короля» — историю британского монарха Георга IV, основанную якобы на секретных архивах. Увы, очень скоро выяснилось, что текст почти дословно повторяет другие мемуары, опубликованные ещё в 1830 году неким Робертом Хьюишем. Бэнварда уличили в плагиате.
На следующий год он попробовал себя в драматургии, сочинив и поставив пьесу «Коррина, или Сицилийская история» — и снова оказался в центре скандала: пьеса была украдена у живого и весьма влиятельного драматурга, который не замедлил выразить своё возмущение. Репутация Бэнварда — и деловая, и творческая — лежала в руинах.
Он попытался продать музей самому Барнуму. Ответ был хлёстким: «Нет, сэр. Я бы не взял ваш театр даже в подарок, если бы пришлось им управлять».
В 1883 году Бэнвард окончательно обанкротился. Гленаду продали и снесли, а имущество, включая коллекцию древностей, пошло с молотка в счёт уплаты долгов. Уцелело только его главное творение — панорама Миссисипи, но лишь потому, что за сорок лет использования холст настолько износился, что не представлял никакой коммерческой ценности. Впоследствии его разрежут на сотни кусков, ни один из которых не сохранится до наших дней.
Бэнварду было под семьдесят. Он и его жена перебрались в Уотертаун, Южная Дакота, где поселились в свободной комнате в доме сына. Денег не было совсем. Жить — тоже особенно не на что. Тогда, почти ослепший, он предпринял последнюю отчаянную попытку вернуть себе былую славу — и написал ещё одну движущуюся панораму. Она называлась «Сожжение Колумбии» и изображала разрушение столицы Южной Каролины войсками генерала Шермана в 1865 году. По отзывам, работа была великолепна, но эпоха панорам безвозвратно ушла в прошлое. Зрителей почти не было.
В 1889 году умерла его жена Элизабет. А в мае 1891 года скончался и сам Джон Бэнвард. Денег на похороны не нашлось даже на одного. Узнав, что за погребение не заплачено, родные спешно покинули город.
Так ушёл человек, чьи картины когда-то приводили в трепет коронованных особ и величайших писателей эпохи. Человек, который из ничего построил империю, а потом своими же руками обратил её в пыль. И самое поразительное — он словно предвидел, что однажды от всего, что он создал, не останется ровным счётом ничего. Кроме историй, которые до сих пор рассказывают, — тихо, почти шёпотом, как легенду, в которую трудно поверить.
А ведь есть ещё одна деталь, которая связывает его с нами, с эпохой массовой печати, — именно с картины Бэнварда «Молитва» была сделана самая первая в истории Америки хромолитография. Тиражированное изображение, растиражированное искусство. Он, сам того не зная, в очередной раз опередил время.
Каково это — в двадцать лет стоять на пристани с протянутой рукой, а в тридцать — давать частное представление для королевы? А что бы вы чувствовали на его месте, когда всё, чего вы достигли, начало рассыпаться как карточный домик? Поделитесь мыслями в комментариях.