Я разбирала антресоли. Гора старого хлама, и вдруг – бархатный альбом, выцветший, тяжелый. Запах пыли, чуть увядших роз. Сердце почему-то ёкнуло. Я всегда думала, бабушкина молодость – это дедушка, завод, пирожки. Стандарт. Открыла. Чёрно-белые снимки. Дедушка, такой молодой, чужой почти. Подружки бабушкины, по-детски смеющиеся. И вдруг – он. Совсем другой. Не знакомый мне взгляд. Мальчишка, лет двадцать. Высокий, с растрёпанными волосами, глаза – огонь. Я почти ощутила, как он дышит, как смеётся. Он не смотрел в объектив, он смотрел на *неё*. Рядом, чуть смазанно, рука. Бабушкина рука, я узнала бы ее из тысячи. Касалась его плеча. Нежно, почти незаметно. Подпись карандашом, еле видная: «Лето 47-го. Миша». «Ба, кто это?» – я подняла глаза. Бабушка сидела в кресле, вязала. Спицы замерли. Взгляд её, обычно острый, вдруг стал влажным, далёким. «Миша», – выдохнула она, совсем тихо, будто имя пылинкой слетело с губ. И добавила, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену: «Моя первая… моя
Бабушкин секрет: его взгляд, одна весна
2 дня назад2 дня назад
1 мин