Цецен Балакаев
Конкурсная работа для участия в XIII международном литературном фестивале «Петроглиф–2026»
НЕМЕЦ НА БЕСОВОМ НОСУ. ЗАПИСКИ УЖАСА И БЛАГОГОВЕНИЯ
Предисловие составителя
В камневальских архивах графов Орловых-Давыдовых долгое время хранился запылённый свёрток, перевязанный чёрной шёлковой лентой. Внутри оказалась рукопись на ветхой, тронутой плесенью голландской бумаге. Текст был написан по-немецки готическим шрифтом, с многочисленными пометами на латыни и французском. Автор – Иоганн Фридрих Целлариус (1745–1791), саксонский натуралист, ботаник и вольный каменщик (масон), в 1785 году получивший от Академии наук Санкт-Петербурга разрешение на экспедицию в Олонецкую губернию.
Княгиня Е.Р. Дашкова, тогдашний директор Академии, в своём дневнике упоминает «чудака из Майсена, который намерен искать в карельских гранитах следы всемирного потопа». Следов потопа Целлариус не нашёл, но нашёл нечто, заставившее его усомниться в стройной системе Линнея и разуме человека. Публикуется с сохранением орфографии и стиля автора, за исключением перевода на русский.
Глава I. Дорога к носу земли
Запись от 23 июня 1785 года от Р.Х.
Окрестности Повенца, д. Чёрная Салма
Бог свидетель: я ехал в Олонецкий край за ягелем. За Cladonia rangiferina, о котором писал ещё Линней. Мой патрон – граф Григорий – ассигновал триста рублей на сбор лишайников для его домашнего зверинца в Останкине. Как же глупы бывают амбиции учёных мужей!
Кибитка, нанятая в Петрозаводске, сломалась на третьей версте после Шуньги. Возница, бородатый мужик с глазами леща, наотрез отказался ехать дальше, когда услышал пункт назначения: «Бесов нос».
– Немец, – сказал он по-русски, крестясь тремя перстами (я тогда не понял, что это старообрядческий обряд), – тама место чёртово. Онегo под лёд уходит, а нос торчит. Это Бесовы письмена. Государыня наша, матушка Екатерина Алексеевна, указы слала не приближаться в ночи.
Я рассмеялся. Век Просвещения! Я переписывался с Вольтером (через третьи руки) и препарировал лягушек вместе с Бюффоном. Какие такие черти на мысу из красного гранита?
Пришлось идти пешком. Лес встретил меня облаком мошкары и запахом торфа, который не выветривается из лёгких до сих пор. Через два часа я перестал различать, где кончается человек и начинается гниющий валежник. Ноги тонули в мокрицах. Компас врал, стрелка плясала, указывая то на север, то почему-то на пятку моего левого сапога. Позже старики скажут: «он же Бес, магнитный, он железо в земле путает».
В сумерках я вышел на берег. И тут мой лейденский разум дал трещину.
Представьте себе: огромный, плоский, словно утюг, каменный язык вдается в свинцовую воду. Онежское озеро в этот час не имело горизонта. Оно сливалось с небом – одноцветная, серая бесконечность. Тишина. Не та тишина, что бывает в саксонской библиотеке, а давящая, влажная, та, которая закладывает уши. А на камне – они.
Глава II. Лики из гранита
Я зажёг два фонаря. Июль (по старому стилю июнь, но Корелия живёт по своим законам) холоден. При слабом масляном свете из тьмы начали выступать фигуры. Я насчитал потом дюжину групп.
Исполинский лось, пронзённый семью копьями. Человек на лыже, но вместо ног у него змеиный хвост. Солнце или луна, пойманная в треугольную западню. И главное – в самом конце мыса, там, где вода лижет камень с такой свирепостью, что брызги долетают до сапог – демон.
Корелы называют его «Бес». Это изображение длиной в три человеческих роста. Щель вместо рта, широко расставленные круглые глаза, и поза – тело как бы разорвано пополам, извиваясь в конвульсии. Под ним – знак, похожий на трезубец или перевернутую ветвь.
Я, сын лютеранского пастора, бывалый в лабораториях, не верил в сверхъестественное. Но повторяю: мою руку, сжимавшую карандаш, начало трясти так, что я не мог сделать зарисовку. Я ощутил странное, почти физическое давление в затылке – будто на меня смотрел не выбитый на камне глаз, а настоящий, живой, из толщи тысячелетий.
Я пишу это в палатке, но я боюсь тушить фонарь. Ибо в темноте мне слышен глубокий, низкий звук, будто кто-то проводит мокрым камнем по стеклу. Это ветер играет в трещинах гранита. Или нет? Или это Он?
Глава III. Старики из-за порога
На второй день я набрёл на скит. Три избы, крытые дранкой, вросшие в землю так, что их окна были на уровне мхов. За церковкой (без главки, как у древних) текла речка. Здесь жили староверы. Не те никонианцы, что в Петербурге кланяются синоду, а настоящие – «кержаки», бежавшие с Соловков и от засечных воевод за «самопальный крест».
Их старейшина, Матвей Терентьич (имени своего ни за что не написал бы на бумаге истинный старец, но я дал ему золотой ефимок, и он назвался, плюнув через левое плечо), приютил меня.
Вид у древнего старца был ужасен и прекрасен. Борода лопатою до пояса, волосы седые, смешанные с глиной. Лицо – как выветренный иконостас: в морщинах глубже, чем в онежских трещинах. Он сказал мне странную вещь:
– Ты, басурман, пришёл к месту, где Бог с диаволом коня делили. Бог хотел коня заарканить для Ильи-пророка, а Бес – украсть. Господь ударил громом, Бес упал. Плюхнулся на этот мыс – и остался. Камень память пучит. А картинки те – не наша резка, иные нелюди чертили до потопа. Мы к тому месту не ходим, окромя Купальской ночи.
– Какой Купальской ночи? – спросил я. На что Матвей плотно сжал губы и отвернулся к иконе древнего письма, где Спас изображался с налитыми кровью глазами – в отличие от сладких европейских Ренессансных Христов.
Но другие – женщины с подвёденными сажей глазами, одетые в чёрное, словно парки – были словоохотливее за узвар из брусники. Я записал их рассказы, не зная, верить ли истории или помутившемуся рассудку.
Глава IV. Ритуал на Бесовом носу
Мне не повезло (или повезло?) оказаться на мысу 24 июня по старому стилю. Ночь на Ивана Купалу. В Германии празднуют День Иоанна Крестителя – жгут костры, прыгают через него. Не один камзол подпалил я когда-то.
Староверы не признают «бесовского» Иванова дня, у них свой календарь – из Круголета Числобога, но языческие корни пробивают даже самый строгий пост. Около полуночи я, превозмогая страх, вышел из кельи и пополз по берегу к мысу. Ветви ольхи цеплялись за шляпу, но я отбросил парик – неуместное украшение перед лицом древнего ужаса.
Они были там. Двенадцать фигур в чёрных балахонах. Мужики и бабы. Мерцали не свечи – лучина из бересты, обмакнутая в жир, давала жёлтый, коптящий свет, при котором тени плясали не как у реальных тел, а как у призраков, преломленных в гранёном хрустале.
Старец Матвей стоял на том самом месте, где выбит трезубец под Бесом. Одна нога его была боса (я увидел искривлённые пальцы, похожие на корневища), а другая обута в берестяной лапоть.
Он читал нараспев, но не по-церковнославянски, а на гортанном, суржиком, где корельские слова мешались с древнерусскими проклятиями.
«Змей печальный, змей подкаменный,
Выдь из жилы онежской,
Уйми свою дрожь подземную,
Не тряси мыс-камень,
Не буди лик выбитый.
Мы тебе яйцо крашеное
Да ломоть соли,
А ты нам – рыбу и тишину».
После этого одна из женщин – совсем юная, с лицом, похожим на восковую куклу – поднесла к губам петроглифа (к щели бесовского рта) живого чёрного петуха. Нет, я не стану описывать то, что последовало. Ибо сиё есть скотство, недостойное пера христианина. Но я запомнил: староверы не молились тут ни Богу, ни Сатане. Они договаривались. С местом. С камнем. С существом, которое, по их вере, живёт в трещине между веком железным и нынешним.
И тут в озере что-то булькнуло. Здоровенное – не рыба, нет. Будто якорь бросили в кипящую смолу. Женщины вскрикнули. Матвей ударил посохом о камень так, что искра высеклась, и все ринулись прочь врассыпную.
Я остался один.
И я увидел.
Глава V. Благоговение
Прямо передо мной, над водной гладью, возник столб тумана, имевшего форму человеческой фигуры, но без чётких конечностей. Света не было, но я видел эту дымку более плотную, чем окружающая тьма. И она повернулась ко мне. Три секунды. Или три века. Моё сердце, выдержавшее пушечную пальбу под Силистрией (я был полевым врачом у Орлова-Чесменского), остановилось. Я почувствовал то, что описывают даосские мудрецы и о чем молчат лекции по физике – дыхание мира. Оно выдохло сквозь меня. И у меня не было мысли: «Бог» или «дьявол». Было благоговение – mysterium tremendum, как писал один латинский отец. Ужас, смешанный с восторгом, такой силы, что волосы встали дыбом, а зубы застучали в аллегро стаккато.
А потом фигура рассосалась. Луна (она вышла из-за облаков как раз в два часа ночи) равнодушно осветила мокрые камни. На петроглифе Беса лежал свежий кусок ржаного хлеба и три волоска седой бороды.
Я вернулся в скит под утро. Меня вырвало у крыльца, и я трижды упал на колени, молясь непонятно кому – лютеранскому Отцу или каменному идолу Онежского дна.
Глава VI. Год спустя. В Петербурге
Я не отправил рукопись в Академию. Я написал короткий отчет: «Лишайники собраны по берегам. Климат неблагоприятен. Особых примечаний нет».
Ибо кому расскажешь? Фальконет, создавший «Медного всадника», посмеется надо мной? Миллер-историк назовет галлюцинацией от сыроедения? И даже авантюрист и самозванец синьор Качиони, пользующий императрицу водорослями и солёной морской водой, не даст медного гроша за мои противу-научные свидетельства.
Но ночами, в моей каморке на Васильевском острове, я вдруг просыпаюсь от тишины. Не от шума, а от её отсутствия. В Заонежье тишина была плотной, как вода. Здесь – пустой. И тогда я вижу внутренним взором тот нос земли, торчащий из пустоты, как спина допотопного чудища. И человека на лыже со змеиным хвостом. И себя – маленького, сжимающего фонарь, в котором вот-вот кончится масло.
Староверы сказали мне на прощание: «Ты, немец, вернёшься. Бес тебя пометил». Я рассмеялся. Достал зеркальце. И на шее, ниже кадыка, обнаружил серое пятно в форме... трезубца. Точно такого же, как под камнем.
Камер-медик Вейкарт полагает: это лишай. От холода и сырости. Лечится серной мазью.
Но я не стану её покупать у него.
Пусть остаётся. Как память. О том, что есть на земле углы, где заканчивается наука и начинается то, что мы, европейцы, забыли, а эти бородатые изгои – помнят. Ритуал. Ужас. Благоговение.
Explicit. Подпись: И.Ф.Ц. февраля 1786.
Примечание автора-составителя
Прямых документов о пребывании саксонского натуралиста И.Ф. Целлариуса на Бесовом носу в исторических архивах не найдено. Однако в Олонецких губернских ведомостях за 1794 год есть глухое упоминание: «Иноземец Ц. умре в скорби ума, свидетельствуя о камне, который ходит». Туристы и поныне видят на берегу трещину, похожую на профиль бородатого старика. А петроглиф «Беса» до сих пор регулярно кладут хлеб и монеты местные жители – уже не староверы, но наследники их памяти. Онежское озеро хранит тайны лучше любого немецкого сейфа.
10 мая 2026 года
Санкт-Петербург