Глава 12. Издатель
Максим смотрел на новый файл. «Глава_12_Издатель.docx» — значилось на мониторе. Он ждал этого имени с того самого дня, как соавтор впервые заговорил о мести. Издатель. Григорий Эммануилович Раппопорт. Человек, который дал ему славу, а потом отнял всё — веру, будущее, способность писать. Теперь этот человек сам станет страницей в книге, и Максиму предстояло решить, какой именно.
Мертвец в кресле напротив больше не был точной копией Максима. За те часы, что они провели в кабинете после написания Главы 11, он изменился ещё сильнее: кожа его приобрела лёгкий золотистый оттенок, на щеках проступил румянец, а глаза под закрытыми веками двигались так активно, словно он вот-вот проснётся. Но самым жутким было не это. Самым жутким было то, что мертвец начал дышать — грудная клетка под чёрным пальто мерно вздымалась и опускалась, впитывая воздух, который, казалось, сам Максим выдыхал с каждой написанной страницей.
— Издатель, — произнёс мертвец, и голос его был уже не скрежещущим, а мягким, обволакивающим, как у дорогого психоаналитика. — Ты так долго ждал этой главы. Я чувствую твой голод, Максим. Ты хочешь его смерти. Ты мечтал о ней семь лет.
— Он умрёт, — спокойно ответил Максим. — Но умрёт так, как напишу я.
— О нет, — мертвец подался вперёд. — Эта глава будет нашей совместной работой в полном смысле слова. Ты предложишь идею, я — исполнение. И поверь, моё исполнение будет… изысканным.
Максим положил пальцы на клавиатуру. Он ждал этого момента слишком долго, чтобы отдать его соавтору. Где-то в глубине души, под слоями вины и ужаса, тлел уголёк злорадства: Раппопорт получит по заслугам. Но Максим уже знал цену таким мыслям — каждая написанная смерть уводила его всё дальше от берега, где он ещё мог считаться человеком.
Григорий Эммануилович сидел в своём кабинете на Большой Никитской, глядя на дождь, стекающий по стёклам от пола до потолка. Ему было шестьдесят четыре года, из которых сорок он провёл в литературе — сначала как редактор, потом как владелец собственного издательства с гордым названием «Раппопорт-Пресс». Он пережил четыре кризиса, двух жён, одного инсульта и бесчисленное количество авторов, большинство из которых давно канули в Лету вместе со своими ненаписанными шедеврами.
Краев был единственным, кто не канул. И единственным, кто до сих пор снился Раппопорту в кошмарах.
Не потому, что Максим был гением. С гениями Раппопорт работал и раньше. А потому, что «Тени августа» продолжали продаваться. Каждый год, без рекламы, без переизданий, без каких-либо усилий со стороны издательства, книга находила новых читателей, как река находит путь к морю. Это было иррационально. Это пугало. И где-то глубоко внутри Раппопорт знал: Краев не просто написал роман. Он создал нечто, что живёт собственной жизнью.
Теперь, семь лет спустя после их последнего разговора, Раппопорт сидел перед компьютером и читал веб-страницу с чёрным фоном и белыми буквами. «Черновик. Глава 11. Однокурсник». Он читал запоем, с ужасом и восхищением. Текст был великолепен. И каждая его строка была смертным приговором.
Когда он дошёл до последней фразы — «Следующая глава будет о человеке, который убил во мне писателя» — его левая рука онемела. Старый инсульт напомнил о себе.
Раппопорт закрыл ноутбук и потянулся за телефоном. Нужно было позвонить Краеву. Нужно было извиниться. Нужно было молить о пощаде.
Но было уже поздно. Глава 12 начала писаться.
Максим не ждал звонка. Телефон зазвонил сам — старый городской номер, который он не отключал только потому, что забыл о его существовании. Трубка надрывалась на кухне, и её дребезжание доносилось сквозь закрытую дверь кабинета.
— Ответь, — сказал мертвец. — Это он. Я хочу, чтобы ты слышал его голос, пока пишешь. Так текст будет сочнее.
Максим встал и спустился на кухню. Его движения стали странными — не своими, заёмными, словно тело уже наполовину принадлежало тексту. Он поднял трубку.
— Краев, — произнёс голос в трубке. Высокий, с характерной картавинкой, ничуть не изменившийся за семь лет. — Это Раппопорт.
— Я знаю, — ответил Максим.
— Ты пишешь. Я читал. Максим, я прочитал все главы. То, что ты делаешь… Это невероятно. И это чудовищно. Ты понимаешь, что убиваешь людей?
— Понимаю. — Голос Максима был ровным, как линия кардиограммы у мертвеца. — Вы меня научили.
— Чему я тебя научил?! — взвился Раппопорт. — Я тебя издал! Я сделал тебя знаменитым!
— Вы сказали, что я пустышка. Что мой талант — случайность. Что я больше никогда ничего не напишу. И я не писал. Семь лет. — Максим помолчал. — Теперь я пишу. И в этой книге будет глава о вас.
В трубке повисла тишина. Потом Раппопорт заговорил — тише, медленнее, словно каждое слово давалось ему с трудом:
— Ты прав. Я сказал тебе это. Но я сказал это потому, что боялся. Твоя первая книга была слишком живой, Максим. Она меня пугала. Я чувствовал, что если ты напишешь вторую, она убьёт меня. И теперь я вижу, что был прав.
— Слишком поздно для прозрений, Григорий Эммануилович, — сказал Максим. — Глава уже пишется. Но у меня к вам предложение: расскажите мне о себе. Всё, что я не знаю. Это даст мне власть над текстом. И, возможно, я смогу написать для вас не такой уж плохой финал.
Раппопорт хмыкнул — горько, обречённо.
— Ты торгуешься со мной, Краев? Ты предлагаешь мне исповедь в обмен на лёгкую смерть?
— Я предлагаю вам шанс остаться в книге человеком, а не кормом для соавтора.
Снова пауза. В трубке слышно было, как старик дышит — тяжело, с присвистом.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Слушай.
Григорий Эммануилович начал говорить — и Максим, вернувшись в кабинет, положил пальцы на клавиатуру. Мертвец не диктовал. Мертвец слушал, склонив голову набок, как большая хищная птица. Эта глава писалась не под диктовку. Она писалась под исповедь.
Раппопорт рассказывал о своей молодости — о том, как сам когда-то мечтал писать, но понял, что таланта нет, и решил издавать чужие таланты, питаясь ими, как клещ питается кровью. Рассказывал о десятках авторов, которых раздавил, — кого словом, кого молчанием, кого авансом, данным в нужный момент, чтобы потом отобрать с процентами. Рассказывал о своей первой жене, которая покончила с собой, прочитав его рецензию на её роман. Рассказывал о сыне, который не разговаривает с ним уже пятнадцать лет.
— Ты не первый, кто пишет меня, Максим, — сказал он под конец. — Многие авторы вписывали меня в свои книги. Обычно в виде злодея — толстого, потного, с сигарой. Но никто не мог меня убить. Потому что я — издатель. Я — тот, кто решает, жить книге или умереть. А ты — всего лишь автор.
— Я не просто автор, — ответил Максим. — Я — проводник. И моя книга убивает по-настоящему.
— Тогда убей меня красиво, — сказал Раппопорт, и в его голосе впервые послышалось что-то похожее на смирение. — Сделай так, чтобы моя смерть стоила всех этих лет.
Максим положил трубку и начал писать.
Соавтор попытался вмешаться — он снова зашептал из дыры, предлагая самые изощрённые, самые унизительные варианты: Раппопорт давится собственным бестселлером, Раппопорт падает в шахту лифта с табличкой «Только для авторов», Раппопорт сгорает в собственном архиве. Но Максим не слушал. Он писал своё.
Он описал кабинет на Большой Никитской — во всех деталях, которые знал по памяти: дубовый стол, заваленный рукописями, старый глобус в углу (подарок от французского издателя), пятно на ковре, оставшееся после того, как нервный писатель разбил бутылку коньяка. Он описал запах — смесь типографской краски, дорогого табака и пыли, той самой, что скапливается в книгах за долгие годы. Он описал свет — серый, сентябрьский, падающий из окон от пола до потолка.
И только потом он описал саму смерть — медленную, неизбежную, почти милосердную. Инсульт ударил Раппопорта в тот момент, когда он пытался найти на полке экземпляр «Теней августа», чтобы перечитать ту самую сцену, которая когда-то его так напугала. Он упал, задев рукой глобус, и старый шар покатился по ковру, останавливаясь у его головы. Последнее, что увидел Григорий Эммануилович Раппопорт, была карта мира, на которой больше не осталось мест, куда он мог бы сбежать.
В последнем абзаце он дышал, но с каждым словом дыхание становилось реже, пока не остановилось вовсе. Никакой агонии. Никакого ужаса. Просто тихая, спокойная смерть, пришедшая через семь лет после того, как он убил писателя. Теперь писатель убивал его.
Точка.
Максим отодвинулся от монитора. Пальцы дрожали, но не от страха — от напряжения, с которым он удерживал контроль над текстом. Соавтор молчал. Впервые за двенадцать глав он не сказал ни слова после завершения главы.
— Что, не нравится? — спросил Максим в пустоту. — Ты хотел грязи. Ты хотел унижения. Но я не дал тебе этого.
Из дыры донеслось только дыхание — тяжёлое, влажное, полное сдерживаемой ярости.
— Потому что эта глава была моей, — продолжал Максим. — Ты сказал: «Он убил во мне писателя». Ты думал, я буду мстить. Но я не мстил. Я простил. Ты понимаешь разницу? Месть — это твоя территория. Прощение — моя.
Мертвец в кресле открыл глаза.
Это произошло впервые — веки, всегда сомкнутые, дрогнули и поднялись. Под ними не было глаз. Вместо глазниц зияли две чёрные дыры, заполненные текстом — мелким, бисерным, вечно движущимся. Это был роман. Весь роман, который они писали вместе. И в этих безднах Максим увидел страницы, которые ещё не были написаны.
— Ты думаешь, что выиграл, — произнёс мертвец, и голос его теперь шёл не из горла, а из самих глазниц, из самого текста. — Но прощение слаще мести. Ты дал ему покой. А покой — это то, чем питаюсь я в первую очередь. Спасибо, Максим. Ты сделал главу ещё питательнее.
Максим отшатнулся. Он понял свою ошибку. Прощение не ослабляло соавтора. Оно кормило его сильнее ненависти.
— Двенадцать глав готово, — продолжал мертвец. — Осталось тринадцать. И следующая глава будет особенной. Следующей будет твоя мать.
— Моя мать мертва, — возразил Максим. — Ты уже писал о ней в прологе.
— В прологе я описал её похороны. Но я не описал её смерть. В Главе 13 мы вернёмся в прошлое и напишем, как она умирала. И тогда, Максим, ты поймёшь, что ты её убил. Не я. Ты. Своим первым рассказом, написанным в двенадцать лет.
Максим замер. Ледяная рука сжала сердце. Первый рассказ. Он помнил его. Он назывался «Болезнь» и описывал женщину, которая медленно угасала от непонятного недуга. Через месяц после того, как он прочитал рассказ матери, она начала кашлять кровью. Рак лёгких обнаружили поздно — на той стадии, когда уже ничего нельзя было сделать.
Он запомнил рассказ. Но он никогда не связывал его с маминой смертью. Никогда. До этого момента.
— О нет, — прошептал Максим, закрывая лицо руками. — Нет.
— Да, — сказал мертвец, и в его голосе прозвучало торжество. — Ты убил её. Ты убивал всех, кого описывал, с самого детства. А теперь мы опишем это красиво.
V. Что остаётся
Максим сидел в кресле, не в силах пошевелиться. Руки, покрытые текстом от кончиков пальцев до плеч, лежали на коленях. Буквы на них пульсировали, и в этой пульсации он различал ритм сердца — не своего, а того, кто поселился в нём.
Он думал о матери. О её улыбке, о запахе её духов, о том, как она гладила его по голове, когда он читал ей свои первые рассказы. Она никогда не критиковала его. Она только слушала и говорила: «Ты будешь великим, Максим». И он стал великим — великим убийцей.
Смерть через творчество. Это не дар. Это проклятие. И оно работает с самого начала.
— Ты можешь отказаться, — вкрадчиво сказал мертвец. — Ты можешь не писать Главу 13. Но тогда я напишу её сам. И поверь, моя версия будет гораздо страшнее.
— Я напишу, — сказал Максим. Голос его был глухим, но твёрдым. — Я напишу о матери. Но это будет моя глава. Не твоя. Она будет о любви. О том, как мальчик любил свою маму и не знал, что его любовь убивает.
— Романтик, — фыркнул мертвец.
— Нет. Просто автор. В отличие от тебя, я ещё помню, что такое любовь.
Мертвец закрыл глаза-бездны, и теперь на его лице застыло выражение, похожее на довольную сытость. Он был полон — полон смерти издателя, полон прощения, которое оказалось питательнее мести.
Максим подошёл к окну и выглянул наружу. У дома Антонины Петровны всё ещё стояла пустая миска для кошек. Чёрный и серый сидели рядом и смотрели на дверь. Они ждали. Они ещё не знали, что ждать больше некого.
Он отвернулся от окна и вернулся к столу. На мониторе светилось новое сообщение:
Файл создан: «Глава_13_Мать.docx».
— Завтра, — сказал Максим. — Сегодня я больше не могу.
— Завтра, — согласился мертвец. — Но не позже. Книга не терпит пауз.
Максим выключил монитор и остался в темноте — наедине с дыханием из дыры, с безглазым лицом напротив, с буквами, которые медленно, неотвратимо покрывали его тело, превращая в ту самую книгу, которую он когда-то мечтал написать.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))