«Жизнь и судьба», Василий Гроссман, отзыв о романе
Да, безусловно, это заявка на «Войну и Мир» 20 века, но сравнение с Толстым скорее обесценивает роман Гроссмана – это не копия, не подделка эпохи, это самостоятельный, своеобразный текст.
Хотя его критиковали и Солженицын, и Быков (признан в России иноагентом, фашистской нечистью и террористом, и, кстати, Гроссмана тоже могли бы). Ловлю себя на мысли, что отзыв это ответ на их критику.
Роман историчный, и если вы погружаетесь в историю России 20 века, если вы хотите понимать, что сейчас происходит в России, «Жизнь и судьба» помогут искать ответы. Его место на полке рядом с Солженицыным, Шаламовым, Астафьевым.
Мы не должны забывать, что и Солженицын, и Гроссман не просто писали, а преодолевали себя, свое время. Это мы сейчас прекрасно знаем про сталинские репрессии, хотя в стране пошел крен в другую сторону и эту тему опять «закрывают». Современникам Сталина приходилось проживать это и через тексты в том числе. Это проживание заметно, поэтому не можем не сделать скидку.
Но роман значителен не только за тему, за время, за эпоху. Его героев, его язык, его стиль критикуют, но я вставлю свои пять копеек в защиту Гроссмана.
У Толстого персонажи очень долго готовятся, лепятся, вводятся в роман, у Гроссмана – как вагонные попутчики. Как будто ты смотришь сериал не с начала (и это на самом деле так, поскольку «Жизнь и судьба» является завершением дилогии, первый роман – «За правое дело»). Персонажи появляются как будто из неоткуда и пропадают в никуда. Ты ждешь от персонажей законченности, какой-то финальной идеи, нравственного урока, поучения, но их нет, герои просто исчезают (как радистка Катя Венгрова и Сережа Шапошников из дома Грекова, как сам Греков – без последнего слова), и это может раздражать, но в какой-то момент я понял и оценил: это, очевидно, авторский прием, и прием гениальный: все как в настоящей жизни: персонажи нашей собственной жизни исчезают не оставив следа, последнего слова, а нам остается додумывать и жить с этим. Тем более это важно для того времени, когда люди исчезали на войне, в сталинских лагерях – это не только авторский прием, это примета времени.
И сам роман можно (условно) назвать романом без героя. Герои нас учат чему-то, вольно или невольно выдают мораль романа, но у Гроссмана ну разве только физик Штрум в конце романа проводит рефлексию и размышляет о судьбе, о жизни, о стране, своих взглядах.
«Солженицын и Быков как будто нисходят до романа, их позиция из разряда «важная тема, но художественно несовершенно». Но это совсем не так. И более того, это несправедливая оценка. Это как выискивать недостатки на большом полотне произведения, не заметив цельности самого полотна.
Не нравится язык? А как же письма матери Штрума, сцены газовой камеры, последние дни крепости Грекова?
Не нравится глубина? А как же разговор Мостовского и Лисса, рефлексия Штрума? А сцена перерождения защитников крепости Грекова – люди на краю смерти становятся свободными. Автор не артикулирует это явно, но это считывается, и какой силы этот текст! Может быть это и есть главная идея романа – свобода, она появляется в пограничных состояниях: герои Грекова в окружении, мать Штрума перед газовой камерой, сам Штрум в период гонений, и ведь неспроста понимает, что предал мать, подписав письмо!
«Жизнь и судьба» это не сумма недостатков и шероховатостей, это не «копия» «Война и Мир» Толстого, проводить оценку романа Гроссмана через роман Толстого значит обесценивать первый, «Жизнь и судьба» это самостоятельное, своеобразное произведение, без которого русская литература 20 века выглядела бы слабее.