Карта, которой не было
Знаете, с чего обычно начинается любая история про пиратов в кино? С карты. Жёлтая бумага, обожжённые края, жирный крестик, помечающий место на необитаемом острове. И вот уже герои, сами того не желая, отправляются на поиски клада. В реальности вы никогда бы не нашли такую бумажку. Ни одной.
Нет, серьёзно. Ни одной подлинной пиратской карты с нарисованным крестиком до наших дней не дошло. Вообще. Археологи перерыли тонны архивного мусора, изучили тысячи документов, включая протоколы судов над реальными головорезами. И нигде, ни в одном сундуке или тайнике, не обнаружилось карты, которая вела бы к зарытому золоту. Это чистейшей воды выдумка писателя Роберта Льюиса Стивенсона, которую он запустил в оборот в 1883 году в своём романе «Остров сокровищ».
Откуда же она взялась? Да всё просто. До Стивенсона в литературе встречались какие-то упоминания о спрятанных сокровищах, но именно он превратил карту в центральный элемент сюжета и закрепил этот образ в массовом сознании намертво. С тех пор «карта с крестиком» стала одним из главных штампов о пиратах, а заодно и стимулом для тысяч кладоискателей, которые перекопали берега Карибского моря в поисках несуществующего золота.
Стоп, скажете вы. А как же вообще быть с пиратскими кладами? Их что, совсем не закапывали? Да, не закапывали. И это не моя прихоть, а консенсус современных историков.
Подумайте сами, какой в этом был смысл? Жизнь пирата — штука короткая и непредсказуемая. Представьте себе обычного моряка, который только что получил свою долю добычи. Что он с ней сделает? Отвезёт на необитаемый остров, закопает под пальмой, нарисует карту, а потом вернётся на корабль и продолжит рисковать головой? Зачем? Чтобы с вероятностью пятьдесят на пятьдесят погибнуть в следующей стычке или от какой-нибудь тропической лихорадки? Нет уж, логика тут простая и жизненная: награбил — потрать. И тратили. В ближайшем порту, в тавернах, на выпивку, женщин и азартные игры. Как писал голландский врач Александр Эксквемелин, который несколько лет провёл среди флибустьеров и написал книгу «Пираты Америки», всё добытое спускалось в считанные дни. Это была не жадность до накопления, а жадность до жизни.
Понятно, что из любого правила есть исключения, которое лишь подтверждает его. Был такой Уильям Кидд — капер, ставший пиратом. В 1699 году он действительно зарыл часть награбленного на острове Гардинерс неподалёку от Нью-Йорка. Но это был не романтический жест. Кидд просто пытался спрятать улики перед тем, как отправиться на встречу с властями. Думал, очистит репутацию, а ценности потом заберёт. Власти быстро прознали про этот схрон. Клад выкопали уже через несколько дней после ареста Кидда и приобщили к делу в качестве вещественного доказательства. Единственный задокументированный случай — и он обернулся полным провалом самого скрытника. Самого Кидда, к слову, в 1701 году вздёрнули на виселице.
Так что нет, пираты не превращали золото в сберегательные вклады. Они превращали его в ром, который превращал их самих в весёлых покойников. Золото было средством, а не целью. И уж точно не поводом рисовать красивые карты.
Доска, которой не было
Теперь переходим к сцене, которую обожают сценаристы. Пленник с завязанными глазами, подталкиваемый саблями, делает шаг за шагом по узкой доске, выдвинутой за борт. Внизу плещется бездна. Момент саспенса — и вот уже несчастный летит в воду. Называется этот аттракцион «прогулка по доске». И это тоже миф. Причём миф настолько живучий, что даже некоторые историки XIX века принимали его за чистую монету.
Реальных свидетельств того, что пираты Золотого века, то есть периода примерно с 1655 по 1730 год, заставляли жертв вышагивать по доске, не существует. Ноль. Ни в одном судовом журнале, ни в одном свидетельстве выживших очевидцев, ни в одном протоколе допроса пойманных разбойников вы не найдёте описания такой казни.
Откуда тогда этот мем? Вероятнее всего, его породила литература. Тот же «Остров сокровищ» Стивенсона, но ещё раньше эту идею растиражировал американский иллюстратор Говард Пайл. В 1887 году он написал и проиллюстрировал статью для Harper’s Magazine, где изобразил зловещую сцену с доской. Картинка получилась настолько эффектной, что её стали копировать все, кому не лень. Так родился канон.
Первое письменное упоминание этой процедуры появляется только в 1763 году — в газетной заметке, где описывались не карибские флибустьеры, а какие-то испанцы и карибские индейцы, захватившие судно у Гренады. Достоверность того случая под вопросом. Потом, уже в 1822 году, зафиксирован эпизод с капитаном Уильямом Смитом, которого якобы заставили пройти по доске пираты с шхуны «Эммануэль». Но это уже совсем другая эпоха, спустя столетие после заката реального пиратского беспредела. С таким же успехом можно ссылаться на вестерны как на документальное свидетельство о жизни ковбоев.
Зачем пиратам вообще нужна была бы такая театральщина? Когда им требовалось кого-то убить, они делали это быстро и без затей: выстрел в голову, удар саблей, за борт — и дело с концом. Если хотели помучить, применяли куда более изобретательные методы. Подвешивание за руки, поджаривание пяток, протягивание под килем — вот это всё было. Но доска? Слишком сложно, слишком кинематографично. Миф, короче. Красивый, но миф.
Флаг, которого не было (такого, как вы думаете)
Череп и скрещённые кости. Чёрное полотнище. Весёлый Роджер. Вам кажется, это универсальный символ любого уважающего себя пирата. На деле — всё было гораздо пестрее и запутаннее.
Единого пиратского флага не существовало как класса. Каждый капитан поднимал тот флаг, который ему нравился или который, по его мнению, производил нужное впечатление. И череп с костями — лишь одна из многих, причём далеко не самая распространённая версия.
Так, у Бартоломью Робертса, одного из самых успешных пиратских капитанов, поймавшего за карьеру больше четырёхсот судов, флагов было несколько. На одном изображался сам Робертс с пылающим мечом, попирающий ногами две головы. На другом — человек и скелет с песочными часами в руках. Идея ясна: время на исходе, смерть неизбежна.
Эдвард Тич по прозвищу Чёрная Борода, о котором ещё поговорим, использовал флаг с рогатым скелетом, держащим в одной руке песочные часы, а в другой — дротик, пронзающий сердце. Никаких черепов с костями. Его современник и конкурент Эдвард Лоу ходил под полностью алым флагом с изображением одного лишь скелета.
Кстати, о красном флаге. Само название «Весёлый Роджер», скорее всего, происходит от французского «Joyeux Rouge» — «Ярко-красный». Флибустьеры XVII века, промышлявшие в Карибском море, часто поднимали кроваво-красное полотнище, когда шли в атаку. Красный цвет означал предельную степень угрозы и нежелание вести переговоры. В отличие от чёрного, который был, как ни парадоксально, более дипломатичным вариантом: мол, сдавайтесь по-хорошему, тогда, возможно, останетесь живы. Нет, пощады не гарантировали ни тот, ни другой, но логика была примерно такой.
Тот самый чёрный флаг с черепом и скрещёнными костями появляется в источниках примерно в 1700 году и связан с именем французского пирата Эммануэля Вайна. Однако всем известным символом он стал даже не столько в эпоху самого пиратства, сколько позже, благодаря уже упомянутому Чарльзу Джонсону, чью книгу 1724 года «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учинённых самыми знаменитыми пиратами» стоит рассматривать как ранний образец жёлтой прессы, а не как строгий исторический документ. Вот там и были красочно описаны эти флаги. Читателям понравилось — и понеслось.
Кодекс, который был
А теперь от мифа перейдём к тому, что действительно было. Пиратский кодекс. Нет, это не выдумка сценаристов серии фильмов про Джека Воробья. Своды правил, известные как «Статьи соглашения», существовали в реальности и регламентировали жизнь команды до мельчайших подробностей.
Перед выходом в море команда собиралась, обсуждала и утверждала эти правила. Затем каждый член экипажа лично подписывал документ или ставил на нём крестик, клянясь на Библии или, для особо суеверных, на абордажной сабле. После этого кодекс вывешивали на всеобщее обозрение где-нибудь на грот-мачте.
Что же там было написано? В кодексе Бартоломью Робертса, который сохранился благодаря всё той же книге Джонсона, было сорок четыре статьи. Например: «Капитан получает две доли добычи, штурман — полторы, а каждый рядовой член команды — одну». Предельно конкретно. Или: «Никто не играет в карты или кости на деньги». Или такое: «Огни и свечи тушить в восемь часов вечера. Если кто-то захочет пить после этого часа — пусть сидит на открытой палубе в темноте». Жёстко? Вполне по-деловому.
За соблюдением кодекса следил квартирмейстер. И вот тут нужно расставить точки над «i». В популярной культуре квартирмейстер — это что-то вроде завхоза, интенданта. Помните, как в советском переводе «Острова сокровищ» Джон Сильвер был «квартирмейстером» и это породило теорию, что он «всего лишь завхоз»? На самом деле у пиратов эта должность была второй по значимости после капитана. Квартирмейстер представлял интересы команды перед капитаном, разрешал споры между пиратами, распределял добычу и определял, какое наказание полагается за нарушение кодекса. Именно к нему переходила вся полнота власти, когда капитан не выполнял боевые задачи. То есть фактически это был выборный представитель экипажа с функциями, близкими к прокурорским и судейским.
Если кто-то нарушал кодекс, наказания были суровыми, но прагматичными. Самое страшное — маронинг (от английского maroon). Нарушителя высаживали на необитаемом острове, давали ему в руки пистолет, немного пороха и бутылку с водой — и уплывали. Через несколько дней можно было вернуться и подобрать товарища. Если он, конечно, ещё был жив и не сошёл с ума от одиночества. «Прогулка по доске» в этих кодексах не упоминается ни разу.
Кстати, пиратский кодекс имел исторические корни. Считается, что его прообразом стали так называемые Олеронские свитки — свод морского права, составленный ещё в XII веке. Так что пираты, при всём своём отрицании государственных законов, оказались вполне себе законниками в рамках собственного, отдельно взятого корабля.
Демократия, которой позавидовали бы греки
Раз уж заговорили о власти на пиратском судне, давайте разберём ещё одно клише: тиран-капитан, который самодурствует, избивает команду линьками и казнит за малейшую провинность. Эта картинка имеет мало общего с действительностью. Капитан на пиратском корабле был фигурой выборной, и его власть держалась исключительно на согласии команды.
Вот как это работало: капитан обладал абсолютной властью только во время боя. Потому что когда на тебя идёт вражеский фрегат, абордажная команда уже заносит сабли, а пушки вот-вот дадут залп, единоначалие — вопрос жизни и смерти. Никаких дебатов и голосований. Но как только бой заканчивался, капитан превращался в обычного члена экипажа с несколько большей долей при разделе добычи и некоторыми привилегиями. Его могли в любой момент переизбрать, если команда считала его действия неудачными, трусливыми или просто невыгодными.
Более того, важнейшие решения — куда плыть, на кого нападать, что делать с пленными — принимались не капитаном, а общим голосованием команды. Каждый пират, независимо от происхождения, имел право голоса. И это в эпоху, когда в «цивилизованной» Европе большинство населения вообще не имело никаких политических прав — ни избирать, ни быть избранными.
Историк Крис Лэнд в своей статье 2007 года прямо называет социальную организацию пиратов Золотого века «радикально демократической и анархистской». Они построили систему, которая сознательно противостояла жёсткой иерархии военных и торговых судов, откуда большинство из них сбежало. На королевском флоте капитан был царём и богом, а матрос — расходным материалом, который пороли за малейшую оплошность и кормили протухшей солониной. На пиратском судне всё решалось голосованием, а капитан в любой момент мог быть смещён.
Понятно, что эту идиллию не стоит переоценивать. Пиратская демократия была, скажем так, специфической. Она распространялась только на членов команды. О правах пленных, женщин или чернокожих рабов никто особо не заботился. Но внутри своего мужского, вооружённого до зубов коллектива пираты действительно выстроили систему, которую невозможно вообразить ни на одном военном корабле того времени и которая на сто лет опередила политические реформы на суше.
Борода, которая обманула всех
Эдвард Тич, более известный как Чёрная Борода. Вы его знаете: огромный бородатый мужик, вплетающий в волосы горящие фитили, воплощение садиста, чудовище в человеческом обличье. Так вот, значительная часть этого образа — сознательно созданная легенда. Причём созданная самим Тичем.
Давайте посмотрим на факты. Тич действительно имел высокий рост, широкие плечи и густую чёрную бороду, которую он отращивал так, что она закрывала почти всё лицо. Во время боя он вплетал в неё пеньковые фитили и поджигал их — получалось облако дыма вокруг головы, которое в полумраке абордажной свалки выглядело инфернально. Под шляпой он носил два пистолета, а на груди — перевязь с шестью заряженными стволами. Всё это правда.
Но есть нюанс. За свою недолгую карьеру, которая длилась всего два года (с 1716 по 1718), Тич не убил ни одного пленника. Вообще. По крайней мере, не существует ни одного задокументированного случая. Выжившие свидетели, дававшие показания в суде, описывали его как человека жёсткого, грубого, но вовсе не маньяка-убийцу. «Он был не более жесток, чем многие другие корсары», сходятся во мнении историки, изучавшие судебные архивы.
Зачем же ему был нужен этот дьявольский образ? Ответ прагматичен до безобразия. Страх — это оружие, которое работает безотказно и при этом не требует расхода пороха. Когда торговое судно видело на горизонте флаг Тича, команда часто сдавалась без боя. Кому охота связываться с самим дьяволом? Тич это понимал и сознательно раскручивал миф о себе, используя театральные приёмы и жесты. История, как он прострелил колено своему штурману Израилю Хендсу (тому самому, что потом появится у Стивенсона), сидя в каюте и распивая ром, тоже работает на эту легенду. Сам Хендс остался хромым на всю жизнь, а Тич объяснил инцидент фразой: «Если время от времени я не буду убивать кого-нибудь из своих, они забудут, кто я такой». Современные историки полагают, что он сознательно эпатировал публику, создавая себе репутацию.
А вот его смерть была вполне реальной. В ноябре 1718 года лейтенант британского флота Роберт Мейнард выследил Тича у побережья Северной Каролины. В ходе короткого, но жестокого абордажного боя Тич получил пять пулевых и двадцать сабельных ранений, прежде чем рухнуть замертво. Мейнард отрубил ему голову и повесил её на бушприт своего шлюпа. Страшный конец для человека, чья главная сила заключалась в умении казаться страшным.
Деревянная нога, крюк и повязка на глазу
С пиратской модой вообще беда. То, что мы видим в кино: банданы, жилеты, огромные пряжки на ремнях, высокие сапоги, попугай на плече и обязательная повязка на глазу — всё это не имеет почти никакого отношения к реальным морякам начала XVIII века.
Начнём с одежды. Типичный пират одевался примерно так же, как и любой другой моряк того времени: свободные штаны, обрезанные чуть ниже колена, просторная рубаха до середины бедра, на голове — простая вязаная шапка, иногда платок. Никаких бандан с узелком на затылке. Красочные костюмы, жилеты и треуголки, которые мы видим на иллюстрациях того же Говарда Пайла, были списаны художником с испанских бандитов конца XIX века и не имеют отношения к эпохе флибустьеров.
Теперь о производственных травмах. Деревянная нога и крюк вместо руки, конечно же, встречались. Но крайне редко. Ампутация конечности в открытом море, в условиях антисанитарии, без нормальной анестезии (кроме кружки рома да палки в зубах), чаще всего приводила к смерти от болевого шока, кровопотери или последующей инфекции. На корабле был свой хирург — обычно кок или плотник по совместительству, — и у него могли быть кое-какие инструменты. Но шансы выжить после такой операции были минимальны. Да и зачем калека в абордажной команде? Пират, потерявший ногу или руку и каким-то чудом оставшийся в живых, скорее всего, получил бы компенсацию из общей казны согласно кодексу — скажем, 800 пиастров за потерю конечности — и был бы списан на берег доживать свои дни.
Повязка на глазу. Вот это вообще история, далёкая от реальности. В кино пират носит её, потому что потерял глаз в бою. Но ведь любой, кто хоть немного понимает в анатомии, знает: если у человека незрячий глаз, он не прикрыт повязкой постоянно — это бессмысленно. Гораздо более правдоподобная гипотеза: пираты могли использовать повязку для быстрой адаптации глаза к темноте. Представьте: вы на ярком солнце стоите на палубе, а затем вам нужно мгновенно спуститься в тёмный трюм, где нет освещения. Закрываете один глаз, он адаптируется к темноте, а когда спускаетесь — перемещаете повязку на другой глаз и получаете уже привыкший к сумраку зрачок. Никаких исторических источников, подтверждающих такую практику, у нас нет, но как теория это звучит куда более рационально, чем миф о поголовной одноглазости.
И напоследок — попугаи. Действительно, моряки часто привозили экзотических животных из дальних странствий, и попугаи, особенно ара, были популярны как живые сувениры. Их можно было продать в европейских портах за хорошие деньги. Но навряд ли кто-то держал попугая на плече во время абордажного боя. Хотя, если вы пьяны в стельку и палите из пистолета, может, вам и не до таких мелочей.
«Арррр, пиастры!» — Язык, которого не было
Вот уж что бесит историков до зубного скрежета, так это манера голливудских пиратов разговаривать. Это растянутое «Арррр», бесконечные «пиастры», «на абордаж» и «тысяча чертей». Всё миф. Причём миф, рождённый стараниями одного конкретного актёра.
Звали его Роберт Ньютон. Британский актёр, уроженец графства Дорсет. В начале пятидесятых годов XX века он сыграл Джона Сильвера в диснеевской экранизации «Острова сокровищ», а затем повторил роль — и заодно сыграл Чёрную Бороду — в ещё паре фильмов. Ньютон, обладатель густого западноанглийского акцента, попросту утрировал свою собственную манеру речи, делая её более гротескной. Раскатистое «р-р-р», резкие интонации, характерный говор. Зрителям запомнилось. Продюсеры подхватили. И с лёгкой руки одного человека весь мир уверовал, что пираты именно так и разговаривали.
В действительности никакой особой «пиратской» манеры говорить не существовало. На одном корабле мог быть сброд из Англии, Франции, Голландии, Испании, Вест-Индии. Каждый говорил на своём диалекте, а в качестве лингва-франка использовали ломаный английский с вкраплениями французских и испанских слов. Никаких универсальных речевых клише, вроде «свистать всех наверх» или «тысяча чертей», пираты не употребляли, а уж слово «пиастры» и вовсе обозначало конкретную испанскую монету весом около 27 граммов серебра. И не кричали они это слово попугаям каждые пять минут.
Кстати, сама идея «сундука мертвеца» и «чёрной метки» — тоже родом из книжки Стивенсона. В реальных пиратских процессах нет ни одного упоминания о подобных артефактах.
Эпилог
Ну и что мы имеем в сухом остатке? Пираты, особенно периода Золотого века, не были ни романтическими героями, ни сатанинскими извергами, какими их рисовали авторы назидательных брошюр. Они были отчаянными людьми, которые выбрали жизнь вне закона в беспощадном мире колониальной эксплуатации и морского насилия.
Их реальная история куда менее фотогенична, чем кино. С одной стороны, они создали одну из самых демократических систем управления для своего времени. С другой — были жестоки, корыстны и часто просто глупы, спуская всю добычу в припортовых кабаках и умирая молодыми от ран, болезней и верёвки палача.
Но самое забавное во всей этой истории — то, что многие мифы о пиратах создали они сами. Тот же Чёрная Борода, раскручивавший свою репутацию как маркетинговый проект. Или авторы вроде Джонсона и Эксквемелина, которые не гнушались приукрасить факты ради хорошей продажи своих книжек. А затем пришли художники, писатели, сценаристы, и каждый добавил по мазку, пока портрет не стал совсем уж непохожим на оригинал.
Пираты стали проекцией наших собственных страхов и фантазий о свободе. Нам хочется, чтобы они были такими — с картами, флагами, досками и проклятыми кладами. Но реальность, как всегда, и проще, и сложнее вымысла. И, пожалуй, в этом и есть главная правда, которую дают нам пиратские исследования: мы видим не пиратов. Мы видим зеркало, в которое смотримся уже триста лет.