однажды в июне галя, она же галина петровна, одиноко проживающая на пятом этаже пятиэтажного кирпичного дома в тихом спальном и очень зеленом районе города эн, съела незнакомого мужчину. вышло это случайно и настолько естественно, что, не будь у неизвестного мужчины вполне себе определенных паспортом и пропиской имени и фамилии, с коими связаны другие люди, включая мать, отца, жену и подержанный американский автомобиль, никто бы и не подумал обвинить галину петровну в чем-то противозаконном: подумаешь, съела, подумаешь, мужчину, подумаешь, в электричке, подумаешь, средь бела дня. точнее, утра. утра, честно говоря, не белого, а преимущественно сизо-серого и даже слегка ноздреватого, с порывами внезапного ветра, душевного озноба и бытовой дисгармонии.
галина петровна привычно села в третий вагон, ближе к голове поезда, по ходу движения, справа, у окошка, достала очки и книжку и принялась коротать время в количестве часа от и до. а спустя несколько станций обнаружила напротив себя спящего незнакомого взрослого мужчину в джинсах, белых кроссовках и тонкой спортивной курточке. на голове и на лице у мужчины было что-то густое дикорастущее, отливающее зеленой бронзой. руки он прятал в карманах брюк. темные пятна закрытых тяжелыми веками глаз, жесткие брови, похожие на морских ежей, и алый мясистый нос. нос этот горестно всхрапывал в такт движению и исподтишка рассматривал то галину петровну, то убегающий хмурый мир за окном.
спал мужчина на зависть крепко и абсолютно бесстрашно. если бы галина петровна была вокзальным полицейским, она бы немедленно разбудила мужчину и сообщила ему, что спать в общественных местах, во-первых, опасно, во-вторых, нельзя, особенно когда все уже проснулись и едут на работу, которую мало кто любит из тех, кто добирается до нее в электричке.
сначала галина петровна искренне возмутилась мужским храпом, который мешал ей сосредоточиться на книге, а потом осознала, что смотрит не в книгу, а на своего случайного спящего соседа. ей стало интересно его лицо, какая-то особая игра светотеней на его заросших щеках и темных веках. на минуту ей показалось, что лицо это как будто состоит из многих-многих тонких пергаментных слоев, наложенных друг на друга, каждый из которых буквально запечатлел эмоции и мысли, с которыми мужчина каждую ночь засыпает. папье-маше чайного блюдца или гипсовой головы, слепленное на уроке рисования из кусочков газетных полос, склеенных молоком, медом и порошковым вином из пакета.
галина петровна, обычно избегающая и даже брезгующая общения в транспорте, мысленно потрогала это многослойное лицо, растущее из невидимой шеи, как потрогала бы подсолнух или трутовый гриб на дереве. лицо было теплым, мягким и пахло земляникой. галина петровна испытала такую сильную и такую смешанную гамму чувств, настоянную на воспоминаниях из детства и очень даже взрослых женских желаний, что едва не уронила книгу. звуки стали приглушенными, мир вокруг – размытым и жидким. кто ты, спросила в мокрой тишине утренней туманной зари маленькая девочка галя, приехавшая к бабушке в деревню. и взрослая галя, в чем-то полупрозрачном, условном, с распущенными по голым плечам волосами, сжала обеими руками патиновые щеки мужчины. приблизилась к ним и уютно уткнулась в них грудью, чувствуя, как медленно и сладко-тяжело начинает пульсировать густеющая кровь.
в какой-то момент галине петровне показалось, что она сидит на поляне в лесу, полном птичьих звуков и треска дышащих кронами деревьев, и вокруг нее буйно цветет дикая лесная земляника. галина петровна начинает срывать ее и есть. и чем больше она ее съедает, тем сильнее ее аппетит и другое чувство, внизу и внутри, как будто каждая съеденная ею ягода оказывается там, ниже живота, из-за чего есть хочется непрерывно, чтобы ягод в ней становилось больше, заполняя и двигаясь в ней.
галина петровна с трудом подавила стон, но видение лесной поляны и земляники не пропало, а, напротив, усилилось и обросло новыми деталями, как будто картинка сама себя достраивала до идеальной, и вот уже галя неистово ползает на коленях по влажной земле, захлебывается звуками, красками и запахами и жадно хватает ягоды ртом, отчего внизу живота гали происходит прекрасное безобразие и счастье, счастье, счастье, и это невозможно и не нужно останавливать никогда, потому что больше ничего не имеет смысла, кроме вот этого счастья, этой естественной физической радости и полноты принятия себя и мира вовне.
а потом поезд дернулся, что-то постороннее дотронулось до обнаженного плеча галины петровны, и галя, вскрикнув то ли от ужаса, то ли он неизбежности возвращения в реальность, открыла глаза и увидела сначала пустое место перед собой вместо спящего мужчины, а потом напряженные глаза контролера в синей форме, ожидающего, когда пассажирка предъявит ему право на проезд в его электричке.
весь день галина петровна провела в каком-то странном полуболезненном состоянии: ей хотелось плакать и смеяться одновременно; она вздрагивала от резких звуков, забывала слова и роняла вещи, отвечала невпопад, и несколько раз удивленные таким ее поведением коллеги шутили, что галина петровна, вероятно, в кого-то влюбилась, и ретировались, когда в ответ получали какие-то совершенно потерянные детские глаза.
в электричке по пути домой галина петровна села на свое обычное место и поняла, что ждет. но ни в этот вечер, ни во все последующие дни мужчина больше не появился. и однажды галине петровне приснилось, что она стоит посреди той самой земляничной поляны, одетая, как и в прошлый раз, весьма поэтически, ей зябко и одиноко, а у ее ног лежит, разбросав руки, прежний ее знакомец, с нагой грудью и животом, и вместо волос его кожу покрывают мелкие густые стебли и листья. все это на глазах у галины начинает желтеть, вять, скукоживаться. во сне галина петровна встает на колени возле спящего мужчины и очень осторожно проводит рукой по его прохладной белой коже, утопающей в зелени, понимая, что все закончилось для него и для нее, и, кажется, наступила осень. Аким Левковски