Эхех, други мои.
Как теперь вытащить канал из ямы?
Но кто виноват. Сама залезла в нее.
Надо теперь много контента фигачить. А особо некогда.
Были у меня тут давеча попытки литературы.
Довольно слабые.
В этот раз не прибедняюсь. А правда недовольна.
Но другого ничего предложить вам не могу, посему придется вам терпеть сию убогую сагу о паучьем острове. Как всегда о чуваке со сдвинутой башкой. И о пауках. Что явственно следует из названия.
Это я участвовала в литературном конкурсе. К моему удивлению даже попала один раз в топы. Увы, не обрадовалась. Потому что главная цель этого конкурса заманить в платный проект, и чтиво откровенно слабое.
В том числе и потому, что некогда было, в одном месте даже нейросеть немножко использовала.
Внимание, вопрос!
В каком месте здесь вы чувствуете нейросетевую фальшь?
Мне теперь много у кого мерещится, что пишут нейросети. Опасная штука. Пару раз попользуешься и уже лень самому креативить, когда не идет, муки творчества, а вот же сетка, к твоим услугам, навертит быстренько смыслов. 🤷♀️
Ладно, понеслась.
Часть первая
Очнулся, ёмана, ботинки в ручье, ноги заледеневшие. Отомстили ботинки.
Дорого купил в фирменном магазине и четырежды проклял.
Мозоли от них натоптались и на костяшках и между пальцами. Ноги - чуть дольше поносишь - закисали в потной луже. Стельки положишь на батарею - смердят на весь дом.
Снял поганые башмаки, вылил воду и побрёл босой, за шнурки волоча их в руке.
Ночь была тихая. Ранняя весна. Комары ещё не проснулись. Кто-то в чаще чуть слышно возился, как будто взмаргивал.
Это была женщина-фаланга.
Неприятная встреча.
Обойти бы стороной. Но сил не было кругаля давать.
Накрутила дом себе из паутины на кустах. Еще липкая, не застывшая слизь мерцала в лунном свете.
Меня увидела, забежала в дом и щерилась оттуда очень недобро.
Я стоял и не понимал, дальше куда.
Уходи, уходи, она мне беззвучно орала.
Чем они там изъясняются? Инфразвуком? Я ботинки в руку покрепче перехватил, как нунчаки, щас думаю, выскочит, долбану её прямо в лоб. Отвешу лося.
И глупо как, господи. Мог обойти, но на рожон попёрся. Зачем? Кто меня тянул сюда?
Уходи, уходи, - она всё пыталась меня прогнать, а потом так же беззвучно, как и кричала, плакать начала. И я тогда понял, она совсем маленькая.
Ребёнок ещё.
Наверное, от отчаяния, она там в своём паутинном шалашике завозилась всеми лапами, истерично как-то.
И сквозь плач закричала снова:
Вот, забери, у меня ничего больше нет, только это. И прошу тебя, уходи.
Уходи, уходи, уходи!
Выкинула мне под ноги какие-то штуки. А я уже от этой их проклятой паучатины совсем не соображал.
И ног к тому же не чувствовал от холода.
Машинально наклонился, подобрал эти вещи. Один мягкий оказался сверток, приятный такой, шелковистый. Острый хороший нож в прозрачной капсуле. А третья фигня - наподобие пялец серебристое кольцо.
Ну забрал это всё я и прочь побрёл.
А на душе паскудно очень было. Ребёнок же. Совсем маленькая, в лесу одна.
Отдала последнее.
Как она теперь будет?
А мне эти вещи зачем, я вообще без понятия. Но зачем-то взял.
Говорю же, плохо соображал от ее крика.
Часть вторая
Ну привет.
Понять бы еще, к кому я обращаюсь, здесь никого нет.
Сам с собой, похоже, разговариваю.
Но прикол в том, что себя я тоже не помню. Даже имени.
Значения слов помню. Например, знаю, что такое нунчаки, фирменный магазин, офисный костюм...
Да, я весь грязный как бомж, на необитаемом острове в офисном прикиде.
Другой одежды у меня нет.
Еда и вода только на берегу. Огня нет. Питаюсь я устрицами. Пью дождевую воду и с травы росу. Траву тоже жевал... Но почти всю вырвал. Потому что от голода жрал не разбирая разную. А надо было с умом по чуть-чуть, и определить, какая съедобная.
Девчонка паучья ушла.
Я несколько раз приходил к её хижине.
Просто почуять живую душу.
Обменяться мыслями.
Вещи ей хотел даже вернуть. Для меня бесполезные. Нож, конечно, очень бы не помешал, но я не смог открыть штуку, в которой он запакован. Он как в янтаре запаян в чем-то прозрачном. И прочном.
Человек от одиночества дичает, сатанеет.
А паукам, похоже, и в одиночку ништяк. Даже лучше, когда никто не беспокоит.
Сегодня пришёл, притащил с собой фалангино барахло. А ни дома паутинного, ни девочки.
Такая тоска взяла. Решил на берег не возвращаться. Заночевал в лесу.
Весь росой пропитался и продрог как пёс.
Но зато кое-что нашёл.
Когда снял пиджак и расправил его на палке, чтобы просох хоть немного, я обнаружил во внутреннем кармане бумажку. Белый квадратик.
А на нём от руки знакомым быстрым почерком, кажется, моим, написано: "я всё равно тебя люблю."
Я много раз повторял эту фразу, но так ничего и не вспомнил.
...
Да, так ничего и не вспомнил.
Но шёл и повторял: я все равно тебя люблю! Я всё равно тебя люблю!
И был счастлив жить на свете. Ведь когда-то я любил. Или меня любили, если это не мой почерк. И записку в потайной карман мне подсунула украдкой чья-то любящая рука.
И солнце светило ярче, пока я шёл и так говорил. И лес редел, пока вовсе не отступил.
Мне открылся песчаный берег, пересохшее русло когда-то полноводной реки.
На берегу торчал портал, затянутый паутиной.
Не знаю, почему я подумал: "портал".
Это была просто П-образная арка.
Старый грузовой кран. Или остатки акведука. Может быть, моста.
В центре паутины раскинув лапы загорала моя давешняя соседка по острову.
Неподалеку от арки дымился слепленный из глины и гладкий от паучьей слизи конус. Импровизированная паучья печь. Жар от которой я
чувствовал даже на расстоянии.
Радость моя от встречи и близкого тепла усилилась.
Я опустился на песок. И смотрел на арку с паутиной как на живой экран.
- Так вот где висишь ты, малышка фаланга!
- А ты всё забыл, королевич Иванго.
Забыл и не вспомнишь.
А если вдруг вспомнишь,
То сердце твое разорвётся,
- торжественно пропела мне в ответ фаланга. Она пела без голоса. Чарующим тоненьким звоном. На грани яви и сна. Продолжая нежиться на солнце.
- Какой я тебе королевич, мала́я?
Я генеральный директор - пробормотал я. - Не вспомню, говоришь? А ты, паучья девочка, помнишь, то, что я не помню?
Фаланга молчала.
- Чего молчишь? Серьёзно лучше не вспоминать? Что посоветуешь?
Фаланга молча покачала головой. Тревожно подобралась и пялилась мне в лицо огромными глазищами.
- А я ведь тебя сейчас поймаю. И говорить заставлю.
Я метнулся в сторону паутины.
Фаланга стремительно перебежала за печь. Встала в подобие боевой стойки и яростно шипела:
- Никогда не обижай пауков!
Никогда не обижай пауков!
- Почему не обижать пауков?
- Они ткут паруса! И хранят память!
- Чушь какая!
- Сам ты чушь! Сам чушь! Нельзя вспоминать, ты умрёшь!
Я носился за ней по песку, а она от меня. Туда-сюда бегали с ней вокруг печки.
Наконец, я выдохся. И повалился лежать.
Сгрёб горсть песка в ладонь и лениво смотрел, как песчинки утекают сквозь пальцы.
- А что можно?
- Следуй за штормом!
- И чего?
- Ничего.
Фаланга медленно обошла меня по дуге и заняла снова своё место на паутине в арке.
Радость ушла. И солнце тоже медленно гасло.
От усталости или от отчаяния я зачем-то сказал фаланге:
- Я всё равно тебя люблю.
Она вздрогнула, как если бы я её ударил.
Её огромные глаза отразились в моих.
И я вдруг испытал почти непереносимую душевную боль. Печаль.
Она говорила со мной без слов, плакала без слёз...
Часть третья
...Она говорила со мной без слов, плакала без слёз. И я падал всё ниже в холод на дно колодца.
...В тот день я много звонил по работе:
- Здравствуйте, добрый день!
- Как ваши дела, здравствуйте!
Решал вопросы.
Я так-то не хотел от нее уходить. Просто не хотел ребёнка.
Я и так пахал, как конь. Куда мне второй ребёнок? Я матери с братом помогал, бывшей помогал с первым ребёнком. Нежилое помещение присматривал для покупки. Сдавать хотел в аренду, чтобы матери к пенсии прибавка была. И фирму на этот адрес думал, переведу, на собственный.
Требовала ребёнка ультимативно. Иначе уйдёт. Ну пусть уходит. Я манипулировать собой не позволю.
Съехал к матери с братом. Расстались типа. И хозяйку предупредил, что съезжаем. Не будем больше снимать.
Скучал по ней. Ну что я, не человек что ли. Приехал вещи забрать и... Помирились, короче.
Забеременела она. А я уже всё решил. Что не потяну. И что расходимся.
"Ты совсем конченый"
"Я тебя ненавижу"
"Ты никогда теперь ни меня ни ребенка не увидишь!"
И внесла везде в чёрный список.
А потом пауки стёрли мне память...
Да что за нахрен?! Этого не может быть.
У меня куча обязательств, бизнес требует моего присутствия каждый день.
Брательнику в ВУЗ поступать в этом году. У бывшей ипотека.
А я в каком-то бреду с пауками!
"Пауки стёрли память" - серьёзно?!
Утром проснулся, весь исчесался. Какие-то маленькие твари, песчаные блохи или крошечные пауки, изгрызли всего. Получается, что серьёзно.
Не может быть сон таким долгим и реалистичным. Значит, вполне себе реальные пауки на полном серьёзе стёрли память. И спина вполне реально чешется, я её разодрал до крови. И жрать нечего как всегда. Такая вот у меня теперь шизофреническая реальность.
Всё, что я помню, или откуда-то знаю, похоже на обрывочный, несвязный бред.
Но это моя реальность.
Остров называется Няуб. Это остров паучьего паломничества и жертвоприношений. Хранилище памяти.
Он весь изрыт норами. Пауки называют эти норы колодцами. Пауки из колодцев не пьют. Им достаточно дождевых капель, пойманных на лету. Стоячую воду они не жалуют. Кажется, вообще воду не любят.
Колодцы - это у них...
Сам толком не понял.
Есть колодцы памяти, они их называют ёмкости накопления, в них хранятся коконы и бобины паутины.
Есть колодцы забвения. На паучьем языке - "избавления от лишнего" - ньяши. Ямы с водой на дне. Пауки впрыскивают попаданцам яд и сбрасывают их в эти ньяши. Выбраться из них не составляет труда, они не глубокие. Но потом ничего не помнишь...
Я бы помогал ей с ребенком... Не бросил бы, конечно. Я хотел быть хорошим сыном, хорошим братом, хорошим отцом.
Просто не хотел ребёнка.
Если это, конечно, мои воспоминания.
Часть четвёртая
Какое-то время я лежал на песке. Вставать было тяжело и не хотелось. Я не видел смысла бороться за жизнь в этом чужом мне, бредовом измерении.
Паучья девочка не ушла. Болталась на паутине с закрытыми глазами. Тоненькая и хрупкая.
Так мы оба тут и сгинем, подумал я. Ослабнем и станем добычей песчаных блох. Ну уж нет.
Огромным усилием воли я поднялся и поволокся в сторону леса.
Ноги заплетались как у пьяного.
Похоже, от голода и обезвоживания начались галлюцинации.
Лес был серый и кривой. Мёртвые стволы торчали под углом. А некоторые так вообще корнями вверх.
Кроны растопырились как паучьи лапы. С них свисали бороды сухой травы и грязной паутины.
Я жевал какую-то траву, она противно скрипела на зубах, не утоляя голод.
Вдруг примерещилось, что пень в двух метрах от меня это краюха хлеба. Я кинулся к этому пню. Откусил кусок трухлявой коры. Выплюнул. Но через минуту снова смотрел на пень и думал: "А может, всё-таки хлеб?"
Нити паутины блеснули в солнечном свете и я поймал себя на мысли, что сглатываю. И верю, что если добегу до паутины, то воздух в том месте будет на вкус как золотистый куриный суп. Паутина налипла мне на лицо, я лизнул нить — она оказалась сухой и горькой. Но в голове не умолкало: "Ещё. Ещё лизни. Может, следующая — сладкая, как сахарная вата."
Я грязно выругался. И лес перестал крутить мне мозги.
Почти сразу я набрёл на родник, сочащийся из-под замшелого камня. И нашел чей-то схрон прошлогодних орехов.
Прилег возле родника и пялился в небо на подсвеченное солнцем маленькое облако.
Оно напоминало мне лицо паучьей девочки. Большеглазое и не-по детски серьезное.
Надо же, ряха какая...
Я представил, как привяжу на ниточку и пригоню это облако крохе в подарок.
Она будет бегать с ним вокруг печки, ловить и подбрасывать, может, даже смеяться.
Дети должны ведь играть.
Как она без мамы и без папы одна-одинешенька. Не играет совсем...
Часть пятая
Мне было незачем возвращаться к арке.
Еды и воды там не было. Спать оказалось невозможно из-за блох.
Не знаю почему, я не мог оставить фалангу. И шел обратно. Может, из-за глупых сентиментальных историй о том, что мы в ответе за тех, кого приручили?
Ведь я, кажется, приручил... Паучья девочка перестала меня бояться.
Решил убедиться, на всякий случай, что она не нуждается во мне. И сделать ещё одну попытку вернуть ей её вещи. Положу их на видном месте. Палку воткну. Обозначу место, чтобы точно увидела.
Я выломал в мертвом лесу подходящую палку...
Ветер тем временем усиливался. И я старался идти быстрее. Не отпускало предчувствие беды. Вдали нарастал гул, грохот. Что еще за напасть? Камнепад?
Я почти выбежал на открытое место. И понял, что это было. Грохот волн.
Шторм гнал воду и топил старое русло. Девочка металась по верхней перекладине арки и беззвучно кричала.
Я бросился к арке, воды было по щиколотку, но она быстро прибывала.
Я хлопал себя по спине, колотил по арке ладонями и палкой, прыгал и орал как придурок. Почему-то я забыл, что пауки читают мысли и прекрасно понимают речь. Ором и жестами уговаривал девчонку слезать вниз и прыгать ко мне на закорки.
Воды было уже по горло, когда мелкая слезла и судорожно вцепилась в меня всеми лапками.
- Нет! Нет! Там затопит! Ньяши прольются в большую воду. Поднимайся наверх! - Она подталкивала меня от леса прочь. В сторону другого берега. Кричала и плакала от страха, когда вода накрывала нас с головой.
Каким-то чудом мы выплыли.
И сидели теперь на камнях на другом берегу. Сушили вёсла, если можно так выразиться.
- Всё теперь, - выдохнула фаланга.
- Что всё?
- Вся вода теперь забвение. Взойдут непентесы. Ловчие травы.
- И что это значит?
- Ты вернешься в свой мир. И забудешь меня.
- А ты?
Она молчала.
Я подсел к ней и обнял за невесомые плечики. Гладил по голове.
- Никогда я тебя не оставлю.
Она укрыла голову у меня на груди. Так и сидели обнявшись.
- И все твои непентесы победим.
- Их нельзя победить. Ты просто не знаешь. Это же непентесы. Они вырастают там, где вода забвения разлилась. Их нельзя срубить, нельзя сжечь. Они тянут из земли память и цветут. А кто подойдёт близко - забудет, куда шёл. И они выпьют жизнь из него.
- Красивая сказка, - буркнул я. - Для паучьих детей.
- Правда, - ответила девочка. - Смотри.
Я повернул голову туда, где только что был наш берег. Теперь там была вода. И над водой уже поднимались стебли. Толстые, бледно-зелёные, с пузырями на концах, похожими на кувшинки. Только кувшинки красивые, а эти - на цвет как переваренные желудки. Они росли прямо на глазах: выстреливали вверх, раскрывались продолговатыми кувшинами, с краев которых сочилась прозрачная слизь.
- Забудь-трава, - сказала фаланга. - Только большая. Теперь весь остров будет ею затянут. Через день - не пройти. Через два - не выплыть.
- А мы? - спросил я.
- А мы сидим на камнях. Пока есть камни.
Я огляделся. Мы были на крошечном клочке суши - несколько валунов, торчащих из воды, и чахлый куст на самом высоком. Похоже и правда, всё. Остров ушел под воду.
- Ты говорила, я могу вернуться в свой мир, - сказал я. - Где этот твой выход?
Фаланга молча кивнула туда, где раньше была арка. Теперь из воды торчали только верхушки П-образных стоек, и между ними висела паутина. Простираясь куда-то в небо, светилась в лучах закатного солнца.
Квакали лягушки. Один из лягушат вылез на камень и уставился на нас с немым изумлением.
- Мост? - спросил я.
- Угу, типа моста, - кивнула она. - Пройдёшь по паутине - попадёшь в свой мир. Только вода забвения поднялась - теперь и паутина пропиталась. Коснёшься - забудешь всё, что здесь было. И меня.
- А ты?
- Я останусь здесь. И... Сам понимаешь.
- Глупости, - сказал я. - Пошли лучше непентесы твои корчевать.
- Ты не слышал? - Она вдруг рассердилась. - Их нельзя выкорчевать. Стоит тебе к ним подойти, ты захочешь пить их сок и всё забудешь.
- Да я и так ничего не помню, чтобы забыть, надо вспомнить сначала.
Фаланга молчала.
- Ты нас бросил. А потом выпил забвение.
И забыл, что у тебя могла бы быть дочь.
Я сглотнул. В горле пересохло.
- Ты - она? - спросил я хрипло.
- Я - та, кем она могла стать. Если бы ты остался. И захотел, чтобы я родилась. Но ты не захотел. А мама...
Я смотрел на неё. Маленькая, хрупкая, с огромными глазами. Родная душа в чужом мире. Я не мог её оставить.
- И что мне теперь делать? — спросил я.
- Выбирать, - сказала она. - Хочешь вернуться в свой мир - иди по паутине. Забудешь меня. Будешь жить дальше. А захочешь остаться - тогда мы будем сидеть здесь, пока непентесы нас не пожрут. Тоже забвение, только медленное.
- А третий вариант?
Фаланга посмотрела мне в глаза. Усмехнулась - грустно, по-взрослому.
- Ты всегда ищешь третий вариант. Нет его.
- Есть, - сказал я. - Ты же сама говорила: пауки ткут паруса. И хранят память. Вот и сотки нам парус. Чтобы мы ничего не забыли. Мы не пойдем по мосту, мы полетим. Не коснувшись воды. И я заберу тебя с собой. В свой мир.
Девочка замерла.
- Так нельзя, - прошептала она.
- Почему?
Она молчала долго. Ветер стих. Непентесы перестали кивать. Вода посветлела.
- Дурак, - сказала она наконец. - Так не бывает.
- А у нас что, по-твоему, бывает? - не сдавался я. — Я голый и босый гендиректор в рваном пиджаке, ты паучиха-подросток, мы сидим на камнях посреди реки забвения. Это, по-твоему, «бывает»?
Она фыркнула. Совсем как живая девчонка.
- Ладно, - сказала она. - Попробуем. Но если не выйдет...
- Выйдет, - заверил я ее. - Я же генеральный директор. Я привык выкручиваться.
Часть шестая
Это не может быть реальным - думал я.
В лучшем случае это управляемое сновидение. И если я представлю, что мы можем лететь на паутине, - мы полетим.
А в худшем случае - это просто больной бред. Может, инсульт меня шандарахнул.
Или шизуха накрыла от перенапряжения.
Я помнил собственные мысли. Рисунок эмоций. И больше ничего.
Мать, брат, сын, бывшая жена, сожительница оставались для меня воспоминаниями без имён и лиц. Я помнил чувство долга, беспокойство. Ответственность за них, усталость.
Гордость за себя, что я всех их обеспечиваю.
Как меня зовут? Сколько мне лет? Где учился? Был ли у меня отец?
Отец, я вспомнил, что умер.
На вопрос, кто я - ответить я так и не смог. Хозяин бизнеса. Руководитель. Центр, принятия решений. Когда я пытался вспомнить, чем занимается фирма, я упирался в стену. И не помнил ничего.
Бизнес остался от отца?
Поэтому "королевич"?
Иванго - Иван? Иванов? Название фирмы?
Слепое пятно.
Фраза "Я всё равно тебя люблю" - стала для меня запретной зоной. И больше не вызывала прилив сил, а наоборот, повергала в уныние и чернуху.
Я был виноват. Поступил как подонок.
Хотя как именно поступил - я не помнил.
Не хотел ребенка?
Не ценил, что меня "любили всё равно", бросил с ребенком?
Или это я "любил все равно", прогнулся.
Простил измену? Обман? Не было никакой беременности, моя женщина настолько не уважала меня, что устроила мне проверку.
Наврала про ребенка.
А я простил.
Была ещё какая-то женщина, за которой я увивался? И это из-за нее я ушёл от беременной сожительницы?
Значит, ребёнок всё же был?
Гордая и оскорбленная, моя сожительница наврала мне, что ребенка не было. И выбросила меня из своей с ребенком жизни, как что-то лишнее. Не нужное.
Предала забвению.
Всё это было нереальным.
Моей реальностью и единственным близким человеком стала девочка-фаланга. Я не хотел это терять.
Ощущение родства. Не-одиночество.
Здесь мы были обречены, счёт шел уже даже не на дни, а на часы.
А там? Куда я очнусь, если очнусь? Может, я лежу там в коматозе под препаратами, а бизнес растаскивают крысы-коллеги и делят потенциальные наследники.
Хоть кто-то скажет мне там, потерявшему рассудок и бизнес: "Я всё равно тебя люблю ?"
Я карабкался по камням к вершине горы. Туда, где росло одинокое дерево.
Маленькое и корявое, дерево это выстояло под напором многих ветров. И встречало еще одну весну на острове Няуб. Растопырило солнцу молодые клейкие листочки.
Чуть ниже корней, которые вились по камням в поисках почвы, я увидел стёсанный камень, испещеренный знаками, похожими на руны.
А под ним гнездо из паутины, соломы, окровавленных тряпок, человеческих волос. В гнезде лежало паучье яйцо.
Ещё один страдалец, обречённый на забвение, с горечью подумал я.
Я дотронулся до скорлупы... Яйцо пульсировало, готовое вылупиться.
Я представил, как в руку беру его, замахиваюсь и в воду швыряю подальше, чтобы не мучился детёныш.
Или что с ним делать? Ждать, когда вылупится, выхаживать?
Можно ещё поискать яйца, вдруг ещё найду. Буду многодетный паучий батя.
Фирма Иванго паучий Ниндзяго - мы помогаем всем, - ёрничал я.
Хотя на душе было горько, весьма.
Почему-то я знал, что это не простое яйцо, а Ньятт. Сердце этого мира, детёныш паучьей королевы. Настоящий королевич. Суженый моей дочки.
И если я брошу яйцо в воду, остров исчезнет, может быть, без следа, а может, останется в моей памяти как сновидение.
Если оставлю яйцо в гнезде, то ничего не изменится. Детеныш вылупится, мы все втроём попробуем улететь. Остров захватят непентесы.
Я попаду в свой мир, а паучьи дети - не знаю куда.
Куда в моем мире они попадут?
В зоопарк?
Или они переродятся в людей, родится у моей женщины моя дочка, а в другой семье паучий королевич родится, дети поженятся, пойдут внуки, и мы будем счастливая паучья семья... Сделаем паука семейным гербом. Фирменным брендом.
...Фирменным семейным бредом.
Был ещё третий путь.
И надо было действовать быстро.
Я порылся в кармане и вытащил нож, запаянный в капсулу.
Положил её рядом с гнездом.
Луч солнца уперся в рунические письмена на камне, преломился, достиг капсулы.
Капсула начала трескаться.
И паучок в яйце тоже начал тыкаться в скорлупу изнутри. Заторопился на выход. Вот-вот, сейчас...
Я схватил нож, и застыл над гнездом в раздумьи, куда себе ткнуть, чтобы крови было достаточно, а ущерба поменьше.
Быстрее, времени нет... Полоснул себе по левой мочке уха, выдавил кровь и стряхнул с пальцев алые капли на алтарь с гнездом.
Давил и стряхивал ещё и ещё...
Потерял сознание...
Очнулся ногами в ручье. Живая вода сочилась из-под алтаря. Исцеляла паучий мир. Остров возрождался. Повсюду всходила молодая нежная травка, свежий мох, наклёвывались первые весенние грибы.
Непентесы плыли где-то внизу как обиженные фламинго. Течение уносило их в море.
На моей груди сидел новорожденный паучонок. Грелся на солнышке. Вскидывал вверх лапки, тёр их друг о друга. Учился ткать парус.
Часть седьмая
Мы спустились в долину, поближе к устричному берегу и ручью.
К месту нашей первой встречи. Туда, где всё начиналось.
Подолгу разговаривали, пока Мия ткала парус, я нянчил малыша Ньятта.
Да, я дал ребятам имена.
А еще, открыл в себе талант... Как это называется? Корзинщика.
Плетельщика корзин.
Благо, у меня теперь был нож.
Соорудил отличный шалаш ребятам, а себе смешную штуку, похожую на кресло качалку. И множество лукошек для паутинных мотков, грибов и ягод.
Я никуда не улетел на парусе.
Паук бы, возможно, смог, но я был человек. И у меня не хватило воображения.
Если честно, я просто никуда не хотел улетать.
Поэтому на парусах - большом, сотканном Мией, и маленьком, которым Мия пыталась откупиться от меня в первую нашу встречу - летали дети.
Серебристые пяльцы пригодились штопать мне паутиной прохудившиеся носки и прорехи на пиджаке.
А еще мы придумали ими играть в короля и королеву и в королевскую свадьбу.
Вплели в них цветы и ветки.
Разделили их и нацепили на головы как короны.
Это была не очень хорошая затея, потому что когда я напялил себе на бошку это самое кольцо, я увидел свой мир.
В нём меня звали Иван Горячев и я лежал в больнице, кажется, в психушке.
Маленький сын принес мне и положил на подушку двух резиновых пауков.
Поэтому мне и снился паучий мир... Скорее всего.
Я просыпался и видел пауков возле лица.
А когда перестилали мне постель, пауков перемещали на тумбочку.
Записку "я всё равно тебя люблю" написала сожительница полгода назад.
Уже четыре месяца она у меня не появлялась, но записку для меня сохранили. И оставляли время от времени на видном месте: приставляли к поильнику.
Ребенка у нас с сожительницей никакого не было. То есть, вообще не было.
Она призналась, что всё выдумала.
Никого мы в ту нашу бурную встречу не зачали, когда мирились.
Мне было очень страшно, что я не смогу вернуться к моим ребятам на Няуб.
И никогда не увижу мою несуществующую дочку.
Но я уснул и вернулся.
Так что, всё у меня хорошо.
Главное, не играть в короля и кольцо не надевать больше на голову.
(Был ли я когда-либо генеральным директором, история умалчивает)
#следуй_за_штормом