— Я эту тяжесть больше не потащу.
Елисей с глухим стуком опустил на землю два раздутых пластиковых пакета. Тонкие ручки-маечки опасно натянулись. Внутри глухо стукнулись друг о друга стеклянные банки с домашним лечо.
— Сынок, ну ты же на машине, — мягко сказала Серафима.
Она поправила воротник старенькой домашней кофты и подошла ближе к багажнику.
— От калитки до багажника два шага всего. Зато зимой откроете, картошечку отварите. Там в зеленом пакете еще огурцы малосольные, Эмиля просила.
— Мам, ну какие два шага?
Елисей вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони. Жара стояла удушающая, дачная пыль оседала на темном кузове кредитного кроссовера.
— Мне это еще на пятый этаж переть. Лифт опять барахлит. У меня спина после смены отваливается, а тут твои закрутки. Ты бы хоть в коробки какие-то складывала, что ли. Пакеты рвутся.
— В следующий раз в коробки соберу, — покладисто согласилась Серафима.
Она смотрела, как сын недовольно перекладывает банки, освобождая место для ведра с молодой картошкой. Дети приезжали ровно раз в две недели. Их визиты напоминали стремительный налет саранчи. Они проводили на участке от силы двадцать минут. Ровно столько времени требовалось, чтобы перетащить урожай с веранды в машину.
С пассажирского сиденья высунулась Эмилия. Она поправила на волосах пластиковый крабик и обмахнулась глянцевым журналом. Кондиционер в машине пока не справлялся с духотой.
— Серафима Петровна, вы там кабачков не переборщили?
Невестка недовольно осмотрела забитый багажник.
— Мы в прошлый раз половину выкинули. Они гниют быстро. Вы лучше в следующий раз зелени побольше нарвите. Укроп в супермаркете стоит, будто его на Марсе выращивают. Прямо пучками берите и морозьте нам.
— Хорошо, Эмиля. Наморожу, — ровно ответила Серафима.
Она прислонилась спиной к нагретому солнцем штакетнику. Никто не спросил, как у нее давление. Никто не поинтересовался, не тяжело ли было пенсионерке с больной поясницей таскать воду для этих самых кабачков.
— Вы бы хоть в дом зашли, — предложила мать.
Она кивнула в сторону открытой веранды.
— Я пирог испекла. С яблоками, ваш любимый. Чай бы попили перед дорогой. Там в тенечке хорошо продувает.
— Ой, нет, Серафима Петровна!
Эмилия картинно прижала руку к груди.
— Нам еще по пробкам пилить полтора часа. На въезде в город дачники стоят насмерть. Завтра понедельник, Елисею вставать в шесть утра. Какие чаи? Нам бы до темноты доползти и помыться нормально. У вас же тут только летний душ.
— Понятно, — кивнула Серафима.
Она сцепила пальцы на животе.
— Дела.
— Мам, мы на следующие выходные точно приедем нормально, — пообещал Елисей.
Он наконец захлопнул крышку багажника.
— Как раз твой день рождения. Посидим, отметим по-людски. Заодно и помидоры уже красные пойдут, да?
— Пойдут, Елисей. Куда им деваться с куста.
— Ну вот и отлично. Ладно, давай, не болей. Забор там соседский не вздумай сама красить, я приеду — посмотрю.
Кроссовер тронулся, обдав Серафиму облаком сухой серой пыли. Она стояла у калитки и смотрела вслед удаляющимся габаритам.
С тех пор как сын с невесткой влезли в кабальную ипотеку за двушку на окраине, дача превратилась в бесплатную продуктовую базу. Сначала это подавалось под соусом трогательной заботы об одинокой матери. «Мам, ну куда тебе одной столько? Мы заберем, чтобы не пропало. Ты же столько не съешь». Серафима радовалась. Собирала гостинцы, тщательно мыла овощи, пекла пирожки в дорогу.
Потом это незаметно стало святой обязанностью. Елисей звонил посреди недели и делал заказы. Ему обязательно нужны были соленые огурцы строго определенного размера. Эмилия жаловалась на химию в магазинах и требовала исключительно домашние ягоды.
Через четыре дня после их отъезда зазвонил мобильный.
Серафима сидела на кухне и чистила чеснок. Она вытерла руки о кухонное полотенце и ответила. На фоне гудела вода — видимо, невестка мыла посуду.
— Серафима Петровна, с наступающим вас! — бодро защебетала Эмилия.
— Спасибо, Эмиля.
— Мы завтра часам к двум приедем. Пробки, сами понимаете. Вы там мясо будете запекать на праздник или нам сосисок по дороге купить? А то Елисей после смены голодный будет как волк.
Серафима перевела взгляд на холодильник. Там лежал отличный, дорогой кусок свинины, купленный специально к застолью. Она планировала запечь его с сыром и помидорами. В нижнем ящике ждала своего часа слабосоленая форель, взятая по акции.
— Не надо сосисок, — спокойно сказала Серафима.
Она отодвинула от себя разделочную доску.
— Приезжайте так. У меня всё есть.
— Ой, как здорово!
Голос Эмилии стал еще более сахарным.
— А то у нас с деньгами сейчас полный капец. Ипотека эта проклятая ползарплаты сжирает, коммуналку опять подняли. На работе премию зажали. Елисей говорит, хоть на даче у мамы отъедимся натуральным. В городе сейчас всё как из пластика. Я там вам пару пустых баулов привезу, а то наши порвались. Смородина поспела?
— Поспела, Эмиля. Ветви до земли.
— Прелесть! Ну всё, до завтра. Мы голодные приедем, не завтракаем даже! Ждите!
Вызов завершился.
Серафима положила телефон на клеенку. В груди ворочалось неприятное, тянущее чувство. Она встала, подошла к холодильнику и открыла дверцу. Посмотрела на свинину. На контейнеры с заготовками для салатов. На колбасную нарезку.
Она достала мясо. Аккуратно завернула его в дополнительный пакет. Свинина отправилась глубоко в морозильную камеру. Следом туда же полетела форель и сыр. Овощи перекочевали в нижний, скрытый ящик.
На следующий день ровно в два часа дня у калитки засигналили.
Елисей зашел первым, шумно топая пыльными кроссовками по чистым половикам в прихожей. Эмилия юркнула следом. Она привычно скинула босоножки и сразу пристроила у обувницы два сложенных синих баула. У одного была надорвана молния.
— Мамуль, с днем рождения!
Елисей сунул Серафиме жидкий букетик из пяти уставших хризантем. Цветы были завернуты в прозрачную хрустящую слюду.
— Держи. Мы там это... голодные просто жуть. Пробки на въезде — обалдеть можно. Жарища в машине, кондиционер не тянет.
— Спасибо, сынок.
Серафима спокойно взяла букет. Она не стала искать вазу. Просто положила цветы на тумбу в прихожей.
— Проходите в комнату. На стол накрыто. Мойте руки.
Они прошли в зал. Елисей с размаху плюхнулся на диван, вытягивая длинные ноги. Эмилия устроилась на стуле у распахнутого окна.
На столе была расстелена нарядная ситцевая скатерть. Посередине стояла одна-единственная большая алюминиевая кастрюля. От нее поднимался густой пар. Вокруг лежали три тарелки, вилки и стояла солонка.
Больше ничего. Ни нарезки, ни огурчиков, ни зелени. Даже корзинки с хлебом не было.
Елисей потер ладони в предвкушении.
— Ну, что тут у нас вкусненького? Мясо по-французски? Или твои фирменные котлеты с пюрешкой?
Он решительно поднял крышку.
Внутри лежал вареный белый рис. Обычный, пустой, абсолютно голый рис. Даже без сливочного масла. Пар от него пах сыростью и пресной крупой.
Елисей так и замер с поднятой крышкой в руке. Эмилия вытянула шею, с любопытством заглядывая в кастрюлю со своего места.
— А...
Елисей моргнул, переводя растерянный взгляд с кастрюли на мать.
— А где всё остальное?
— Что остальное? — невозмутимо спросила Серафима.
Она села на свое место во главе стола и сложила руки на коленях.
— Ну... мясо. Салаты. Закуски какие-то.
Сын обвел глазами пустую ситцевую скатерть.
— Ты же сама вчера по телефону говорила, сосиски не покупать.
— Я сказала, приезжайте так, — ровно ответила мать.
Она смотрела прямо на сына.
— Вы же ко мне на день рождения приехали. Меня поздравить. Вот я и подумала: какая разница, что на столе, если главное — это наше общение. Внимание близких людей. Душевное тепло.
Елисей медленно опустил крышку обратно на кастрюлю. Звук ударившегося металла прозвучал гулко и резко.
Эмилия нервно поправила крабик на затылке.
— Серафима Петровна, вы шутите так?
Невестка натянула на лицо дежурную, насквозь фальшивую улыбку.
— Мы же с дороги. Елисей после смены на заводе, у него спина болит. Мы ехали почти два часа по этой жаре...
— Подустал, я помню, — кивнула Серафима.
Она придвинула к себе пустую тарелку.
— Рис очень полезный. Чистые углеводы, энергия. Ты же сама, Эмиля, вчера жаловалась на химию в магазинах. А тут чистый продукт. Накладывайте, пока горячий.
Елисей резко отодвинулся от стола.
— Мам, что за цирк ты устроила?
Голос сына начал набирать обороты. Он покраснел, на шее проступила вена.
— У тебя полный огород еды! У тебя погреб банками забит под завязку! Я сам эти полки колотил в прошлом году. И ты нам на праздник пустой рис ставишь? Тебе куска мяса жалко для родного сына?
— Огород там.
Серафима лениво махнула рукой в сторону окна. Она даже не повысила голос.
— Погреб под полом. А здесь стол. Вы же не в столовую приехали, в конце концов. Вы к матери приехали.
— Да при чем тут столовая! — вспылил Елисей.
Он подскочил с дивана и заходил по комнате.
— Мы ехали по пробкам! У нас ипотека каждый месяц по ползарплаты сжирает. Мы экономим на всем, одежду себе купить нормально не можем. Я пашу как проклятый. А ты нас пустым рисом кормишь?
— Мне не жалко мяса, Елисей.
Серафима взяла большую ложку и положила себе в тарелку белую горку.
— Просто я устала быть вашей бесплатной продуктовой базой.
Слова прозвучали тихо, без надрыва, но Елисей сразу осекся. Эмилия пошла красными пятнами и сцепила пальцы на коленях.
— Вы приезжаете раз в две недели, — продолжила Серафима.
Она щедро посыпала рис солью из маленькой солонки.
— Заходите в дом ровно на двадцать минут. Берете набитые пакеты, жалуетесь на пробки, на жару, на цены и уезжаете. Ты ни разу за это лето не спросил, не нужно ли мне починить покосившееся крыльцо. Эмиля ни разу не предложила помочь прополоть те самые кабачки, которые она так любит увозить багажниками.
— Я работаю! — огрызнулся сын.
Он остановился напротив матери.
— Я пытаюсь эту чертову квартиру выплатить, чтобы нам на улице не остаться!
— Я тоже работала.
Серафима спокойно отложила солонку в сторону.
— Сорок лет стажа. А теперь я на пенсии. И этот огород я сажала для себя. Чтобы на свежем воздухе возиться, чтобы свои огурчики к столу были. А не для того, чтобы обеспечивать два взрослых лба бесплатными продуктами на две недели вперед.
— Значит, мы вам в тягость.
Эмилия скривила накрашенный рот. Она уставилась на свекровь исподлобья.
— Мы к вам со всей душой, переживаем, едем по жаре. А вы считаете, что мы вас объедаем? Бедную пенсионерку? Елисей, пошли отсюда. Нам тут явно не рады.
Она резко встала, едва не опрокинув кухонный стул.
— Идите, — легко согласилась Серафима.
Она взяла вилку.
— Сумки свои пустые у обувницы только заберите. А то в прошлый раз оставили, место занимают.
Елисей тяжело дышал. Он смотрел на мать, словно видел ее впервые в жизни. Привычная, удобная мама, которая всегда суетилась с баночками, пакетиками и пирожками, вдруг бесследно исчезла. На ее месте сидела совершенно чужая, спокойная женщина перед кастрюлей с пресным рисом.
— Классно, мам. Просто отлично.
Он бросил эти слова сквозь зубы.
— Спасибо за праздник. Удружила.
Елисей развернулся и быстро вышел в прихожую. Эмилия торопливо метнулась за ним. В коридоре никто не стал задерживаться для долгих прощаний. Серафима слышала только пыхтение сына и шорох одежды. Они торопливо обувались.
— Пакеты! — громко напомнила Серафима из комнаты, не отрываясь от своей тарелки.
— Себе оставьте! Под вашу смородину!
Эмилия крикнула это уже от порога.
Стукнула входная дверь. Через минуту за окном взревел мотор, и кроссовер резко рванул с места, с силой раскидывая колесами мелкий гравий.
Серафима осталась одна в тихой, нагретой солнцем комнате.
Она посмотрела в сторону прихожей. Дешевый букет хризантем сиротливо лежал на тумбе, так и не дождавшись воды. Потом перевела взгляд на огром кастрюлю.
Делать было нечего. Она набрала на вилку немного риса, отправила в рот и медленно прожевала. Нормальный рис. Рассыпчатый получился, не слипся.
Ближе к вечеру жара на улице спала. Серафима вышла на крыльцо подышать свежим воздухом и полить цветы в кадках. В прихожей, аккуратно прислоненные к деревянной обувнице, так и остались лежать два пустых синих баула.
Серафима усмехнулась, подцепила их ногой и отодвинула в угол. Завтра отнесет в кладовку. Места они много не занимают, а в хозяйстве пригодятся.
