В то время частной собственности на землю в привычном нам сегодняшнем смысле не существовало. Сейчас всё звучит довольно просто: участок, кадастр, собственник, договор, выписка, границы, межевание — набор слов, от которых хочется сразу лечь, но хотя бы понятно, что за чем идёт.
Тогда всё было иначе.
Продавали не землю, а дом. А земля к дому как бы прилагалась по нормам, потому что просто так владеть землёй было нельзя. Если это было СНТ, переоформлялось членство. Не «купил участок», а стал членом товарищества, почти как вступил в небольшую сельскохозяйственную секту с лопатами, собраниями и вечным вопросом, кто будет платить за дорогу.
В общем, папа начал искать землю.
И тут выяснилось, что его старшая сестра Валя уже купила у знакомых дом в деревне в Ярославской области. Не рядом, конечно. У нас в семье всё хорошее почему-то редко бывает рядом. Если место красивое, земля плодородная, леса, поля и ощущение настоящей деревни, то будь добр — едь долго. Видимо, это такая проверка серьёзности намерений.
Решили в летний отпуск поехать посмотреть.
Поехали.
И понравилось.
Деревня была настоящая, но уже сильно поредевшая. Местных жителей осталось домов десять. Корову держала одна бабуля. Колхозный коровник и вовсе был давно пустой и уже начал разваливаться. Но природа была замечательная. Вокруг поля, леса, земля жирная, плодородная, такая, что на неё смотришь и сразу понимаешь: если что-то посадить, оно хотя бы попытается вырасти, а не обидится заранее.
Минус был один — ехать очень долго. Но в тот момент, кажется, этот минус ещё не казался главным. Когда тебе нужна земля, а не просто место для летнего кофе, расстояние воспринимается почти философски. Ну долго. Зато своё. Ну далеко. Зато можно посадить картошку. Ну дорога выматывает. Зато потом на зиму будут мешки, банки, яблоки, ягоды и ощущение, что ты хоть как-то отвечаешь за собственное пропитание.
На краю села стоял дом. В нём раньше жила бабушка. Потом она стала немощной, и её забрала к себе невестка. Дом опустел. Его вроде бы можно было купить, но не всё так просто. Хозяева продавать отказались — сказали, что пока внуки не вернутся из армии, решения принимать не будут.
Это, конечно, очень деревенская логика. Дом стоит, бабушка уже не живёт, покупатели есть, но где-то служат внуки, и вся судьба недвижимости ждёт их демобилизации. Дом как будто был не дом, а семейный вопрос с отложенным сроком рассмотрения.
Но пожить нас пустили. За продукты.
И мы, конечно, согласились. Потому что в те годы многие решения принимались именно так: не идеально, не окончательно, не юридически красиво, зато хоть как-то. Есть дом, в нём можно жить летом, есть земля, можно сажать картошку. А дальше разберёмся. «Дальше разберёмся» тогда вообще было не фразой, а способом выживания.
Год или два мы летом жили в этом доме.
Сажали картошку. Начинали входить в дачную жизнь, которая тогда была ещё не дачной в сегодняшнем смысле, а почти крестьянской практикой выходного и отпускного времени. Это сейчас дача у многих ассоциируется с гамаком, мангалом и травой, которую надо косить, чтобы было красиво. А тогда дача начиналась с картошки. Картошка была не растение, а аргумент. Её сажали не для души. Её сажали, потому что зима длинная, цены растут, а жить как-то надо.
И тут очень пригодился мамин деревенский опыт.
Она же выросла в деревне под Курском. Для неё земля не была абстрактной. Она знала, как всё устроено. Когда сажать, как сажать, что где должно быть, как обращаться с огородом, как не делать вид, что картошка сама себя выкопает. В городе этот опыт мог казаться чем-то из прошлого, из детства, почти ненужным. А тут вдруг оказалось: ничего не пропало. Всё пригодилось. Просто ждало своего времени.
Мама умела смотреть на землю не как на участок, а как на живое дело. Где лучше грядка, где мокро, где сухо, где что посадить, как ухаживать. У неё это было в руках, в памяти, в привычке. И, наверное, в этом тоже была какая-то странная справедливость: деревенское детство, которое когда-то оторвало её от мамы и Москвы, теперь помогало всей семье держаться.
Но неопределённость с домом сильно напрягала.
Живёшь вроде бы здесь, сажаешь вроде бы здесь, привыкаешь вроде бы к месту, но всё время понимаешь: это не твоё. Сегодня пустили, завтра передумали. Сегодня дом стоит пустой, завтра вернутся внуки из армии, сядут, подумают и скажут: нет, продавать не будем. И что тогда? Опять искать? Опять начинать сначала? Опять перевозить надежды, лопаты, ведра и мешки с картошкой куда-то ещё?
Хозяйка продавать дом не хотела. Или не могла решиться. Или ждала родственников. Или просто держалась за дом, как люди держатся за то, что уже не используют, но и отпустить не готовы. И это можно понять. Дом в деревне — это не только стены. Это память, семья, покойники, печка, двор, яблоня, крыльцо, лето. Продавать такое трудно, даже если сам уже там не живёшь. Теперь и мы это знаем.
Но нам-то нужна была определённость.
И тогда папа пошёл к председателю колхоза.
Вот это отдельная эпоха. Сейчас, чтобы решить земельный вопрос, человек входит в электронную систему, ищет документы, пишет заявления, ждёт ответы, получает отказы, снова пишет. Тогда папа пошёл к председателю колхоза. Не потому что всё было проще, а потому что всё было устроено иначе. Многое решалось через человека, через разговор, через понимание, кому можно выделить землю и где.
Председатель выделил папе пятнадцать соток рядом с домом, который так и не стал нашим.
Пятнадцать соток.
Для нас это было счастье. Не сорок пять, конечно. Потом оказалось, что колхозникам положено по сорок пять соток земли, а нам, городским, только пятнадцать. Но в тот момент мы и этому были рады. Потому что пятнадцать соток — это уже не неопределённость. Это уже место. Свой кусок земли. Тот самый, на котором можно не просто пожить летом за продукты, а начинать что-то строить, сажать, планировать и считать своим.
Конечно, если смотреть строго, пятнадцать соток — это тоже немало. Особенно если их надо обрабатывать руками. Земля быстро объясняет человеку, что сотка — это не цифра на бумаге, а пространство, которое надо вскопать, прополоть, полить, пройти туда-сюда много раз и потом ещё удивиться, почему спина решила подать заявление об увольнении.
Но тогда мы смотрели на эти пятнадцать соток с восторгом. Потому что после всех разговоров, ожиданий, чужого дома, хозяйки, которая не хотела продавать, внуков в армии и общей подвешенности — появилась земля.
Своя.
Не в красивом юридическом смысле, может быть, ещё не окончательно и не так, как сегодня принято оформлять. Но по ощущению — своя. Земля, к которой можно было привязать будущее.
Так началась наша дачная жизнь.
Не с готового дома, не с веранды, не с яблоневого сада и не с уютных летних вечеров. А с пятнадцати соток, выделенных председателем колхоза, с маминого деревенского опыта, с папиного решения не ждать чужих внуков из армии и с очень простой семейной радости: теперь у нас есть где посадить своё.
А дальше надо было строить дом.
И вот тут земля, которая сначала казалась решением, спокойно повернулась к нам другой стороной и сказала: ну что, дорогие горожане, теперь посмотрим, на что вы способны.
Рассказ второй можно прочитать тут:
Продолжение следует....