Я не была на похоронах матери. И не жалею об этом до сих пор. Скажу больше: когда мне позвонила тётка и срывающимся голосом сообщила, что мамы больше нет, я выслушала, положила трубку и пошла варить кофе. Ни слезинки. Ничего.
Чтобы понять почему, нужно вернуться на двадцать лет назад. Мне двенадцать, я стою в школьном коридоре, и меня трясёт от температуры. Медсестра набирает номер матери — та бросает трубку со словами: «Сама доберётся, я занята». Я ехала через весь город с ангиной, потому что у мамы был важный шопинг. Ещё через год она не пришла на мой выпускной из музыкальной школы, потому что «забыла». А когда я в восемнадцать поступила в институт и попросила помочь с общежитием, она ответила дословно: «Я тебя вырастила, всё остальное — твои проблемы».
С тех пор мы виделись раза четыре. Она не звонила, я не писала. У неё была своя жизнь: подруги, поездки, какие-то романы. У меня — своя: работа, съёмная квартира, попытки выжить без малейшей поддержки.
И вот звонок от тётки: матери больше нет. Сердце. В шестьдесят два года. Я не поехала на похороны — честно сказала тётке, что не хочу видеть мёртвой ту, которая не видела живой меня. Тётка назвала меня чудовищем и бросила трубку.
Через неделю, однако, я всё же села в поезд. Мне нужен был нотариус, чтобы вступить в наследство. Квартира, ради которой я и ехала — в Москве, хороший район, большие деньги. Я планировала быстро всё оформить, продать и окончательно вычеркнуть эту женщину из своей жизни.
Нотариус зачитал завещание. Квартира действительно отходила мне. А вот счета в банке — около четырёх миллионов рублей — мать отписала какой-то благотворительной организации. Я даже не удивилась. Вполне в её духе — последний раз показать мне, что я ничего для неё не значила.
После нотариуса я приехала в квартиру. Внутри всё было чужим. Запах, вещи, фотографии на стенах — ни одной со мной. Я ходила по комнатам и чувствовала только злость и пустоту. Зачем я здесь? Зачем она родила меня, если я никогда не была ей нужна?
В спальне, на прикроватной тумбочке, лежал ежедневник. Потёртый, с жёлтыми страницами. Я машинально открыла его и провалилась в какой-то чёрный колодец.
Почерк матери. Даты разбросаны хаотично. Это оказался не ежедневник, а дневник. Я села на край её кровати и начала читать с первой попавшейся страницы.
«Сегодня Лера получила двойку по алгебре. Я накричала. Она плакала в своей комнате. Не могла зайти, потому что сорвусь, а она не должна видеть меня слабой…»
Я пролистнула дальше.
«Уволили с работы. Денег ноль. Лера просит новые сапоги, её старые протекают. Не могу купить. Легче сделать вид, что я чёрствая, чем объяснять ребёнку, что мать — ничтожество. Пусть лучше злится на меня, чем жалеет…»
Дыхание перехватило. Я листала и листала, глотая слова.
«Заболела. Диагноз пока не буду записывать. Лере ничего не скажу. Она так радовалась, что уезжает от меня в институт, что я не могу испортить ей старт. Пусть ненавидит меня сильную, чем боится за меня больную».
— Господи, — прошептала я вслух. — Какой диагноз?..
Следующая запись, датированная три года спустя:
«Ремиссия. Пока держусь. Лера не звонит, и это правильно. Зачем я ей такая? Отец ушёл, когда ей был год, я не справилась. Воспитывала из рук вон плохо. Если бы можно было всё исправить… Я перевела ей сто тысяч, сказала — на день рождения. Она вернула обратно. Гордая. Вся в меня. Лучше, чем я».
Дальше — запись пять лет спустя:
«Ездила в Москву. Тайно. Просто сидела в машине у её дома и смотрела, как она выходит. Красивая. Счастливая. С каким-то мужчиной. Не подошла. Она меня даже в лицо не узнает, а если узнает — испорчу вечер. Вернулась домой и плакала. Хорошо, что кошка рядом».
Я закрыла дневник. Подошла к окну и долго стояла, глядя на серый двор. Потом набрала тётку.
— Тётя Ира, — спросила я без предисловий, — чем болела мама?
Трубка долго молчала. Потом тётя Ира ответила уставшим голосом:
— Онкология. Двадцать лет, Лера. Двадцать лет она то в ремиссии, то в химии. Тебе не говорили, она запретила. Сказала — Лера должна жить свою жизнь, а не сидеть с больной матерью.
— Она что, дура?! — закричала я в трубку. — Двадцать лет?! Я могла быть рядом!
— Ты её совсем не знала, — тихо сказала тётка. — Ты видела только то, что она тебе показывала. А она показывала тебе монстра. Потому что монстра ненавидеть легко. А умирающую мать жалеть тяжело. Она тебя пожалела.
Я положила трубку и сползла по стене на пол. Вспомнила вдруг, как однажды — мне было лет десять — мама не пришла на школьный спектакль, где я играла главную роль. Я плакала за кулисами, а потом нашла её дома, она лежала на диване и сказала: «Устала на работе, извини». Теперь я знаю, что в тот день она, скорее всего, вернулась с химиотерапии.
Я сидела на полу в квартире, которую хотела продать как можно скорее, а теперь не могла даже представить, что кто-то чужой будет здесь жить. В этой комнате она писала дневник. У этого окна смотрела на пустой двор и плакала. На этой кухне пила чай одна, зная, что я за тысячу километров и думаю о ней с презрением.
Я перечитала последнюю запись. Она была сделана за неделю до смерти:
«Ну вот и всё. Чувствую, что скоро. Счета перевела в фонд, пусть хоть кому-то от меня будет польза. Лере — квартира. Надеюсь, она продаст её и купит то, что захочет. Прости, дочка. Я тебя очень люблю. Мама».
Двадцать лет я жила с чувством, что я нелюбимый ребёнок. Двадцать лет строила свою жизнь назло той, кого считала врагом. А у меня просто была мама, которая выбрала быть врагом вместо того, чтобы стать обузой.
Я не продала квартиру. Сделала ремонт, перевезла её дневник в Москву и иногда перечитываю. Когда мне тяжело или одиноко, я открываю эту потрёпанную тетрадь и слышу её голос. Теперь уже не чужой.
В гостиной у меня висит её фотография. Первая и единственная в моём доме. Я смотрю на неё и говорю то, что не успела сказать при жизни:
— Мама, я тебя простила. Ты только меня прости тоже.
---
А у вас были моменты, когда вы поняли родителей слишком поздно? Или, может, узнали их тайну, которая изменила всё? Расскажите в комментариях — иногда надо просто выговориться.