Мою родную мать я помню плохо. Обрывками: мутный взгляд, тёплую, но пахнущую перегаром шею, в которую я пряталась ночью, когда гремела гроза. А ещё я помню, как однажды она не пришла домой ночевать и мы с братом долго ее ждали. Потом был детский дом, потом череда приёмных семей. И новое слово — «алкашка». Я ненавидела его так же сильно, как боялась, что сама стану такой.
Приёмная мама — не злой человек. Только строгий. И когда в двенадцать лет у меня пошли косяки за косяками ( враньё, воровство, не выполнение уроков, драки, разбитые стекла), она не выдержала. И сказала — «Поживёшь три месяца в приюте, пока не одумаешься». И засунула меня обратно. В казённый мир, от которого я так хотела сбежать.
Именно там, на третью неделю, мне впервые приснилась родная мать. Лица я не видела, но знала — это она. Вся в чёрном, будто из дыма. Она молчала, но вся её чёрная фигура кричала: «Помоги. Помоги мне». От неё веяло такой безнадёжностью, что я проснулась с криком. Мне было одновременно и страшно, и почему-то стыдно. Как в детстве, когда она лежала пьяная на полу, а я пыталась её растолкать.
Сон повторился через неделю. И ещё через три дня. Каждый раз — одна и та же немая просьба. И каждый раз после него я чувствовала себя раздавленной, виноватой и злой одновременно. Я не понимала, зачем моя мать, которую я старалась забыть, лезет ко мне в голову именно сейчас. Когда меня выкинули за дверь. Когда мне тяжелее всего.
Тогда я набрала приёмную маму. Обычно я звонила редко, из гордости. Но тут голос дрожал. Я рассказала про сон. В трубке повисла такая тишина, что я услышала, как стучит моё сердце.
— Твоей мамы нет в живых, — сказала приёмная мама. — Уже больше года. Я не говорила тебе, чтобы не бередить. Думала, позже... Но раз приснилось... Она мне тоже снилась пол года назад.
У меня отнялся язык. «Больше года» — значит, пока я жила в приёмной семье, пока ругалась из-за оценок и поведения, мать уже лежала в земле. И никто не сказал мне.
Меня забрали через месяц. И впервые за долгое время я попросила приёмную маму: «Отвези меня туда, где я жила». Адрес я помнила смутно — какой-то посёлок под Корочей. Дом, где пахло махоркой и одиночеством.
На месте от дома почти ничего не осталось. Крыша просела, окна забиты. Соседка, бабка с лицом в морщинах, как печёное яблоко, долго нас разглядывала, а потом выдохнула:
— Так померла твоя мать-то. В прошлом году, зииой. Сельсовет хоронил, без денег, без ничего. На окраине кладбища. Там крест деревянный, писал на нём кто-то карандашом — уж и не видать.
Мы поехали на кладбище. Оно было большое. Мы искали почти час. Я шла и думала: «Господи, как же так. Она ведь человек была. Несчастный, потерянный, но человек. А её закопали как бездомную собаку. Даже отец не похоронил».
Крест нашли в дальнем углу. Почти упал в высокую траву, перекошенный, серый. Табличка — фанера, на которой шариковой ручкой, уже выцветшей, было выведено имя. Карандашом доковыряно число. Я опустилась на колени и стала руками рвать траву. Приёмная мама рядом — молча, без упрёков. Потом мы выпрямили крест, привалили его камнем. Она сказала: «Я пойду в машину. Посиди, сколько надо».
Я осталась одна. Села прямо на землю, смотрю на этот жалкий холмик. И внутри меня вдруг поднялась огромная, тяжёлая волна. «Почему? — спросила я у неё, у себя, у неба. — Почему у меня было такое детство? Почему ты пила? Почему не боролась? Почему именно со мной это случилось?» И слез не было. Горло сжало, глаза сухие, а внутри — кусок железобетона.
И тут из травы, почти из-под самого креста, вышла кошка. Чёрно-белая, худая, с умными зелёными глазами. Она посмотрела на меня так, будто знала всё. А потом прыгнула на колени. Стала тереться о мои руки, тыкаться носом в ладонь, мурлыкать — громко, настойчиво, как заведённая.
Я обняла её руками. Тёплая, живая, с пульсом под шерстью. И — меня прорвало. Я плакала, захлёбываясь слезами, спрятав лицо в её чёрно-белую шерсть. Кошка не вырывалась. Она мурлыкала и прижималась сильнее. Я плакала за всё: за мамину сломанную жизнь, за свой страх, за годы злости, за этот упавший крест, за то, что я так и не сказала ей при жизни: «Я тебя всё равно люблю».
Потом слёзы кончились. В первый раз за много лет я почувствовала не пустоту, а тихое, ровное спокойствие. Осторожно пересадила кошку на траву — а её уже нет. Растворилась. Я обернулась, встала, прошла туда-сюда. Никого. Вернулась в машину за колбасой — мы брали бутерброды. И мы с приёмной мамой ещё полчаса искали её по всему кладбищу. Нет. Как сквозь землю провалилась.
Мы заехали в церковь в Короче. Я поставила свечку за упокой. Помолилась. И знаете? Мать больше не снилась. Ни разу. Она перестала просить помощи. Потому что я пришла. Я её увидела. Я проплакала за неё.
Можно назвать это психотерапией, если вам так проще. А я знаю: бывают чудеса. И они иногда приходят в чёрно-белых шубах, мурлычут и уходят, когда их уже не нужно держать.