Всем привет, друзья!
Она умерла второго мая 1944 года в полевом госпитале. Двадцать шесть лет, ранение в живот. Последнее, что успела сказать подруге Зое: жить хочется — невозможно как...
Анна Тамбовская родилась в 1919 году в Воронежской губернии, в многодетной семье, где на трёх сестёр приходились одни ботинки. В сельскую школу ходили по очереди — в буквальном смысле, по графику. Потом — педагогическое училище в Липецке, потом — работа сельской учительницей в Тамбовской области. Пела, играла на гитаре, вела драмкружок, любила детей. Обычная биография для той эпохи — если не считать того, что в сорок втором году она добровольно записалась в школу военных радистов.
Сестре Наташе она объяснила это коротко и без пафоса: думаю, ты решила, что я бегу от скуки или от тяжёлой жизни — но это не так. Жизнь в Рахманино и правда была невесёлой: ученики писали между строк на старых газетах, потому что бумаги не было; зарплату задерживали месяцами; когда Анна однажды опоздала с каникул на час, её немедленно перевели в глухую деревушку Волчки. Но дело, писала она, не в этом.
«Я не могу бездействовать, когда судьба всей русской нации поставлена на карту» — и точка.
Никаких объяснений сверх этого она давать не собиралась.
В учебке под Горьким шли двенадцатичасовые смены, ночные дежурства на радиостанции. Анна писала, что привыкла и что усталости уже почти не чувствует. Про духовой оркестр, игравший вечерами у казарм, — что при его звуках вспоминается всё: мама, Троицкое, детство — и набегают слёзы. Но сразу уточняла: слёзы от счастья, потому что скоро на фронт.
На фронт попала в декабре сорок второго. Первое письмо оттуда — про письмо от сестры, которого ждала месяц и которое принесли прямо в разгар боя. Не сдержалась, расплакалась. Писала о сожжённых деревнях вдоль дороги — «это страшные картины, Наташа» — и просила передать маме, что жива.
В письмах сорок третьего года появляются имена: Ася, которая выписалась из госпиталя досрочно, чтобы не отстать от своей части — язва желудка, след ленинградской блокады; Зоя, с которой подружились потому, что обе не умеют говорить лишнего, зато умеют молчать рядом в нужный момент. Анна писала, что раньше увлекалась живописью, рисовала закаты — теперь то же самое любит, только без красок. Снаряды за стенами она упоминала вскользь: «мне уже не страшно». Цензура вырезала название города, который они брали в тот день.
Летом того же года — короткое письмо почти мирного тона. Работа на приёмнике в машине, светло и тихо. Побывала на концерте, в кино, на танцах. Видела там гражданских девушек в платьях и поймала себя на том, что смотрит на них с каким-то странным удивлением — отвыкла. Написала, что очень хочется когда-нибудь снова надеть что-нибудь женское.
Последнее из сохранившихся писем — матери, март сорок четвёртого. Впервые напрямую, не через Наташу. Анна описывала первые признаки весны — дороги раскисли, деревья потемнели — и вспоминала, как в детстве вся семья в тёплые дни выходила к дому, а мать рассказывала про огород. Как в метель стояла у педучилища и ждала дочь. Как после прихода сразу кормила и отогревала. Писала, что плачет, вспоминая всё это, — просто от того, что это было. Обещала вернуться и согреть материнскую старость.
«Я вернусь, мама. И ты скажешь мне: Здравствуй»
Через семь недель её ранило.
Оригиналы писем не сохранились — только копии, которые сделала племянница, Александра Ивановна Тамбовская.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!