Вера позвонила в четверг вечером, когда я уже разогрела ужин и села с тарелкой перед телевизором.
— Любань, выручи. Мне с Костей надо на дачу к его родителям, в субботу утром уедем, в воскресенье к обеду заберём. Посиди с моими.
Моими — это Данька, семь лет, и Алиса, четыре. Я их люблю, но после целой рабочей недели в поликлинике, где я сижу на регистратуре по двенадцать часов, выходные для меня — это не каприз. Это когда я могу лечь в три часа дня и не разговаривать ни с кем до утра.
— Вер, я планировала отдохнуть. Может, Костина мама…
— Костина мама и есть причина. Юбилей у неё, семьдесят лет. Не потащу же я детей на дачу, там двадцать человек будет, шашлыки, они в грязи изваляются, Данька опять аллергию словит. Люб, ну ты же всё равно одна сидишь. Тебе же не сложно.
Ты же всё равно одна сидишь. Вера произнесла это так спокойно, словно назвала время. Не со зла — просто факт в её голове. Люба одна, Любе некуда деваться, Любе не сложно.
Я посмотрела на тарелку. Котлета остывала. В окне темнело. Квартира тихая, чистая, моя.
— Ладно, привози.
Вера привезла детей в пятницу вечером. Не в субботу утром, как говорила, а на день раньше.
— Костя хочет пораньше выехать, пробки же. Я тебе собрала пакет, там еда, одежда, планшет заряжен. Всё просто, ты справишься.
Пакет оказался спортивной сумкой с молнией, забитой как попало. Я нашла в ней пачку сосисок, два йогурта, пакет сока, четыре подгузника — хотя Алисе четыре года и подгузники ей уже не нужны, — сменные штаны для Даньки и одну пижаму, явно Алисину, но размером на шестилетнего ребёнка. Больше ничего.
— Вер, тут еды на один раз.
— Докупишь, если что. Я переведу потом. Ну всё, мне бежать, Костя в машине ждёт.
Она поцеловала детей, сказала Даньке «слушайся тётю», Алисе ткнула в нос пальцем, и ушла. Я не успела спросить ни про лекарства, ни про аллергию, которая у Даньки на что-то цитрусовое, — я помнила это смутно, с прошлого раза.
Дверь закрылась. Данька стоял в коридоре с рюкзаком, молча. Алиса уже сидела на полу и стягивала ботинки.
— Тётя Люба, а у тебя есть мороженое?
Мороженого у меня не было. У меня вообще почти ничего детского не было — я живу одна в однокомнатной квартире, у меня нет ни раскладного дивана, ни детской посуды, ни мультиков в подписке.
К десяти вечера пятницы я уложила Алису на свою кровать, Даньку — на надувном матрасе, который пришлось надувать ртом двадцать минут, потому что насос давно сломался. Сама легла на кухне, на двух составленных стульях, подложив подушку с дивана и накрывшись курткой. Одеяло я отдала Даньке — в квартире было прохладно, батареи уже работали вполсилы.
Алиса проснулась в полночь и заплакала. Ей снился плохой сон. Я взяла её на руки, она была горячая. Не тёплая, а горячая, как чайник. Я приложила ладонь ко лбу. Температура — это я умею определять без градусника, тринадцать лет в поликлинике.
Градусник показал 38,4.
Я позвонила Вере. Гудки шли, но никто не взял. Я позвонила ещё раз. Потом написала сообщение: «Алиса температурит, 38,4. Что давать? Есть ли аллергия на что-то из жаропонижающих?» Сообщение доставилось, но осталось непрочитанным.
Алиса хныкала у меня на коленях, я сидела на кухне, в свете экрана телефона, и пыталась вспомнить, был ли у Веры в сумке хоть какой-нибудь нурофен. Не было. Четыре подгузника, которые не нужны, — были. Жаропонижающего — не было.
Я одела Алису, разбудила Даньку, и в час ночи пошла с двумя детьми в круглосуточную аптеку через два квартала. Данька шёл молча, держал меня за руку. Алиса сидела у меня на руке, горячая и тяжёлая. Было холодно, начало октября.
В аптеке я купила детский ибупрофен, попросила фармацевта уточнить дозировку по возрасту. Четыреста двадцать рублей. Заплатила своей картой.
В субботу Данька проснулся рано, в шесть. Алиса спала после лекарства, температура упала до 37,2. Данька хотел есть. Я дала ему сосиски из Вериного пакета, он сказал, что эти сосиски он не ест, потому что они с перцем. Я сварила ему макароны. Алиса проснулась в восемь, есть отказалась, попросила пить. Попила и снова уснула.
Я написала Вере ещё раз: «Алисе лучше, но температура держится. Позвони, когда сможешь». Непрочитанное. Позвонила — гудки без ответа.
К полудню субботы я поняла, что еды нет. Йогурты кончились, сок тоже. Макароны были мои, из моих запасов. Я сходила в магазин, оставив Даньку с планшетом и Алису на кровати. Купила хлеб, молоко, яблоки, куриный бульон для Алисы, печенье для Даньки, влажные салфетки, потому что Алиса дважды облилась соком. Тысяча сто рублей.
Вера не перезвонила.
После обеда Данька перевернул стакан с молоком на мой ноутбук, который лежал на столе. Молоко залилось в клавиатуру. Данька испугался и заплакал. Я вытерла, перевернула, поставила сушиться. Позже проверила — три клавиши не работали.
В пять вечера я позвонила Вере в четвёртый раз. Гудки. Написала Косте, его номер я нашла в старой переписке. Написала: «Костя, перезвоните, у Алисы температура, Вера не отвечает». Костя прочитал через полчаса. Ответил: «Ок, передам».
В восемь вечера субботы Вера наконец позвонила.
— Любань, ну что ты паникуешь? Дети болеют, это нормально. Дай нурофен и всё.
— Вера, ты не оставила лекарств. Я ночью ходила в аптеку с двумя детьми.
— Ну и что, аптека же рядом. Я тебе потом переведу.
— Когда вы заберёте их?
Пауза. Я услышала на фоне музыку, смех, чей-то голос.
— Любань, мы тут задержимся. У Костиного отца ещё завтра банька, мужики договорились. Мы в воскресенье к вечеру будем, ладно?
— Вера, ты говорила — к обеду воскресенья.
— Ну к вечеру, какая разница. Ты же всё равно дома.
Она положила трубку. Я стояла на кухне и держала телефон. На экране часы показывали 20:14. Алиса спала с температурой 37,5 на моей подушке. Данька рисовал фломастерами на листах, которые я вырвала из старого блокнота, потому что чистой бумаги у меня не нашлось. Стулья, на которых я спала, стояли у стены. Мой ужин — пачка гречки и остатки куриного бульона, который я сварила для Алисы.
Какая разница. Ты же всё равно дома.
Воскресенье началось с того, что Алисе стало лучше. Температура упала, она попросила кашу. Каши у меня не было. Я сварила манку на молоке, которое купила вчера. Алиса съела три ложки, остальное размазала по столу. Данька сказал, что он хочет домой. Я сказала, что мама скоро приедет.
— Тётя Люба, а мама нас забирает, когда мы ей надоедаем?
Я не знала, что на это ответить. Сказала, что мама их очень любит и просто уехала ненадолго.
К обеду воскресенья я убрала квартиру в третий раз за два дня. Пол на кухне — Алиса пролила бульон. Ванна — Данька зачем-то намочил полотенце и кинул его в унитаз. Коридор — ботинки, куртки, рюкзак, сумка, пакеты. Моя квартира, в которой я привыкла к тишине и к тому, что вещи лежат на своих местах, выглядела как после эвакуации.
Вера приехала в девять вечера. Не к вечеру, как обещала, а к ночи. Почти к ночи. Дети уже были в пижамах, Алиса снова засыпала. Данька сидел на матрасе и смотрел мультик на планшете — батарея, к слову, села ещё в субботу утром, и я заряжала планшет своей зарядкой, которая не подходила идеально и еле держалась в гнезде.
Вера вошла весёлая, загорелая — на даче, видимо, было солнечно, — в новом шарфике, от неё пахло шашлыком и чуть-чуть вином.
— Ну что, живы-здоровы? Видишь, я же говорила, всё нормально будет.
Она прошла мимо меня в комнату, сгребла Алису с кровати, та заворочалась.
— Данька, собирайся, поехали.
— Вера, нам надо поговорить.
— Да ладно тебе, что опять? Устала, что ли?
Она сказала это, стоя посреди моей комнаты, с ребёнком на руках, в шарфике за две тысячи, после трёх дней банек, юбилеев и шашлыков. А я стояла напротив, в старой футболке, с мешками под глазами, после двух ночей на стульях и одной — на полу, потому что вторую ночь стулья разъехались и я просто расстелила куртку на кухонном линолеуме.
— Вера, Алиса болела. Я ночью ходила в аптеку с двумя детьми. Ты не оставила ни лекарств, ни нормальной еды, ни денег. Ты не брала трубку. Вы уехали не на сутки, а на трое. И ты не предупредила.
— Ну а что такого? Ребёнок приболел, ты справилась. Спасибо тебе, конечно, но не делай из этого трагедию. Я же не на Мальдивы летала, это Костина мама, юбилей, неудобно было раньше уехать.
— Ты не просила меня на трое суток. Ты просила на выходные. Суббота-воскресенье. К обеду заберу.
— Ну задержались, бывает.
— Бывает — это когда предупреждают. А ты отключила телефон и не перезвонила, пока я тебе через Костю не написала.
Вера поставила Алису на пол. Посмотрела на меня с тем выражением, которое я знала с детства: смесь раздражения и снисхождения, как будто я снова капризничаю из-за ерунды.
— Люба, ты преувеличиваешь. Два дня, три дня, какая разница. Дети тебя любят, ты всё равно одна сидишь, тебе же полезно общение.
— Мне полезно общение?
— Ну а что. У тебя ни мужа, ни своих детей. Хоть с моими поиграла.
Она сказала это просто. Без злости, без расчёта. Как говорят очевидную вещь, не замечая, что бьют. Хоть с моими поиграла — как будто она делает мне одолжение, отдавая больного ребёнка на трое суток без еды и лекарств. Как будто мои выходные, мой сон, мои деньги, мой ноутбук — всё это не имеет цены, потому что я одна, а значит, мне всё равно.
Я молчала секунд десять. Данька сидел на матрасе и смотрел на нас. Алиса стояла у Вериных ног и тёрла глаза.
— Вера, я больше не буду сидеть с твоими детьми.
— Что?
— Ты слышала. Больше не буду.
— Из-за чего? Из-за одного раза?
— Не из-за одного раза. В марте ты попросила на вечер — забрала через день. В июне привезла Даньку «на пару часов» — я кормила его обедом и ужином. В августе ты оставила обоих, пока летала с Костей в Сочи, четыре дня, и я отпрашивалась с работы, потому что Алису не с кем было оставить.
— Ты сама согласилась!
— Да. Каждый раз я соглашалась, потому что ты моя сестра, и я думала, что ты ценишь это. Но ты не ценишь. Ты считаешь, что мне всё равно, потому что я одна сижу. Что у меня нет своей жизни. Что мои деньги, моё время и мои нервы — это бесплатное приложение к тому, что ты старшая сестра.
— Люба, ты серьёзно? Из-за пары сосисок и аптеки?
— Из-за пары сосисок, аптеки, двух ночей на полу, сломанного ноутбука, больного ребёнка без лекарств, трёх дней вместо одного и выключенного телефона. Да, серьёзно.
Вера стояла и смотрела на меня. Потом повернулась к Даньке:
— Собирайся, мы уходим.
Данька встал, молча надел кроссовки. Он не спорил, не плакал. Он был спокойный, усталый ребёнок, который привык к тому, что взрослые вокруг него решают что-то своё.
Вера взяла Алису, сумку — ту самую сумку, теперь полупустую, — и пошла к двери. У порога остановилась.
— Ты пожалеешь. Когда тебе нужна будет помощь, не звони.
— Хорошо.
Она ждала, что я скажу что-то ещё. Что я смягчусь. Что я скажу «ну ладно, не обижайся» или «давай просто в следующий раз договоримся нормально». Я видела, как она ждёт этого — секунду, две, три.
Я молчала.
Она вышла. Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре одна. Пахло детским шампунем — я купала Алису вчера, своим шампунем, потому что Вера не положила даже этого. На полу лежал один носок Даньки, маленький, серый, с динозавром. Я подняла его и положила на тумбочку.
Потом я прошла в комнату. Надувной матрас ещё лежал на полу. Блокнот с Данькиными рисунками лежал на столе. Он нарисовал дом, маму, папу и маленькую фигурку с подписью «тётя Люба». Рядом — собака, хотя собаки у них нет. Я закрыла блокнот.
Убрала матрас, собрала постельное бельё, протёрла стол, вымыла чашки. Поставила стулья обратно к столу. Достала подушку и одеяло, застелила свою кровать. Легла.
Было десять вечера воскресенья. Завтра на работу, в поликлинику, к восьми. Две ночи почти без сна. Полторы тысячи рублей на еду и лекарства. Ноутбук с тремя мёртвыми клавишами.
Я лежала и думала: жалко ли мне? Жалко Даньку и Алису — да. Они ни в чём не виноваты. Данька молчаливый и послушный, он привык не жаловаться. Алиса маленькая, она просто болела и хотела маму, а мамы не было, был только мой ибупрофен и мой бульон.
Жалко ли мне Веру? Нет. Я люблю сестру, но я не обязана быть её бесплатной няней, невидимым сервисом, который включается по звонку и не имеет права на собственные выходные.
Вера не писала неделю. Потом прислала маме голосовое, что я «устроила скандал из-за ерунды» и «отказываюсь помогать с детьми». Мама позвонила мне.
— Любочка, ну что вы опять? Она же сестра. Надо помогать.
— Мам, я помогала. Я четыре раза за этот год сидела с её детьми. Каждый раз она просила на день — оставляла на три. Ни еды, ни лекарств, ни денег. В этот раз ребёнок заболел, а она трубку не брала.
— Ну она же занята была, юбилей…
— Мам, она была на шашлыках. Три дня. А я ночью с температурящей Алисой шла в аптеку пешком.
Мама помолчала. Потом сказала:
— Ну ты же тётя. Ты же любишь их.
— Люблю. Но я не мусорное ведро, в которое скидывают детей, когда хочется погулять. Если Вера хочет мою помощь, пусть просит нормально: заранее, с едой, с лекарствами, с деньгами на расходы и с честными сроками. Иначе я не буду.
Мама вздохнула и положила трубку. Я знала, что она теперь неделю будет звонить и Вере, и мне, и пытаться помирить. Я знала, что Вера расскажет подругам, что я «бездетная и завидую». Я знала, что на Новый год за столом будет неловко.
Но я также знала другое. Что мой диван — мой. Что мои выходные — мои. Что мои деньги — мои. И что если помощь стоит столько, сколько стоила эта, то она не называется помощью. Она называется использованием.
Через три недели Вера написала. Коротко, по-деловому: «Любань, нам с Костей надо 14-го уехать. Можешь посидеть с детьми? Один день, я точно в воскресенье к шести заберу».
Я прочитала. Улыбнулась. Ответила:
«Нет».
Вера прочитала сразу. Три точки набора — появились и пропали. Снова появились. Снова пропали.
Больше она в тот вечер не написала.
А я налила себе чай, села на диван, включила фильм и положила ноги на журнальный стол. Было тихо. Было чисто. Было моё.