Глава первая
В лето 1229-е от Рождества Христова, когда император Фридрих II Второй воевал с ломбардцами, а папа Григорий IX разжигал костры против альбигойцев, в бенедиктинском монастыре Подлажице, что в Богемском королевстве, под рукою епископа Пражского Яна II, случилось знамение, коего не видывали даже древнейшие чернецы. В ночь на Рождество Пресвятой Богородицы, когда братия готовилась к заутрене, главный алтарь дал трещину. Не от землетрясения — ибо земля не дрожала, — а сам собою, изнутри, будто кто-то распорол каменную плиту невидимым клинком. Трещина шла от распятия к дарохранительнице, и из неё сочилась тёплая влага, пахнущая железом и старой кровью.
Приор аббатства, отец Бертольд, вызванный к алтарю, приложил палец к влаге и перекрестился.
— Sanguis est, — прошептал он. — Кровь. Но не Христова.
Келейник, стоявший рядом, упал на колени и запричитал. Однако старый монах-переплётчик, брат Теодорих, чья келья находилась в подвале скриптория, не пришёл на зов. Его нашли за работой: он сидел при свете единственной свечи и сшивал нитками из сухожилий два листа пергамента. На вопрос приора, почему не явился, брат Теодорих поднял голову. Глаза его были красны, как у бессонного, но голос звучал спокойно:
— Я собираю книгу, отче. Книгу, которой нет в Index librorum, потому что она ещё не написана.
Приор Бертольд хотел ответить, но в этот миг свеча погасла сама собой, хотя масла в ней было довольно. И все, кто стоял в дверях, услышали, как за спиной брата Теодориха кто-то тихо засмеялся — смехом, похожим на шелест переворачиваемых страниц.
Глава вторая
На той же седмице в монастыре начались странности, которые списывали на происки Сатаны, но без особой тревоги. Во-первых, пономарь Генрих, зажигавший лампады перед вечерней, заметил, что псалтырь на аналое сам раскрывается на тридцать восьмом псалме: «Господи! дай мне знать мой предел и число дней моих» — и каждый раз на одних и тех же словах. Генрих пожал плечами, подумал на ветер.
Во-вторых, причастие заскорузло. Просфоры, что пекла братия, на третий день после освящения покрывались чёрной плесенью, а вино для мессы кисло за час до литургии, превращаясь в уксус с привкусом меди. Отец Бертольд велел привезти новые дары из Праги, но и те испортились в пути.
В-третьих, служка по имени Конрад, мывший полы в скриптории, пожаловался келейнику, что книги на полках движутся.
— Сам видел, — шептал он, крестясь. — Лежат, как лежали, а потом — шорох. И та, что на средней полке, съезжает на четверть локтя. Я её поправил. Она снова съехала.
— Мыши, — отвечал келейник, хотя сам уже начал побаиваться.
Но самое непонятное случилось с послушником Арнольдом, которого отправили в скрипторий за старым требником. Арнольд вернулся без книги, белый как мел, и, пав перед приором на колени, поведал:
— Отче, я вошёл. Брат Теодорих сидел над своей книгой. Я поздоровался. Он обернулся, и... я не увидел его лица.
— Как так — не увидел? — нахмурился Бертольд.
— Там было... пустое место, отче. Как если вырезать глазами кусок из мира. Я смотрел на него и видел не его, а стену за его спиной. И при этом он смотрел на меня. Я почуял его взгляд, но лица не было.
Приор отмахнулся: «Показалось с перепугу». Однако в ту же ночь сам проснулся от холода — такого лютого, что шерстяное одеяло не грело, а зубы выбивали дробь, хотя за окнами стоял тёплый сентябрь. И ему почудилось, что на стене его кельи написано его имя — Bertoaldus — но буквы медленно исчезали, будто невидимая рука стирала их влажной тряпкой.
Приор Бертольд, человек учёный и ревностный, более не стал ждать. Он приказал привести брата Теодориха на допрос в свою келью, взяв с собой писца, записывавшего каждое слово по-латыни. Теодорих явился без сопротивления, держа под мышкой книгу, переплетённую в чёрную кожу без застёжек. От книги пахло серой, горелым воском и ещё чем-то сладковато-тошнотным, как от старого склепа.
— Покажи, что ты собрал, — велел приор.
Теодорих раскрыл книгу. Листы были не из пергамента — из человеческой кожи, как опознал лекарь, вызванный из Праги, — а текст на них был написан не чернилами, но кровью. Кровь эта, по словам самого брата Теодориха, была взята на торжище, где четвертовали вальденских еретиков.
— Зачем тебе это? — спросил Бертольд.
— Затем, отче, — отвечал Теодорих без трепета, — что в каждой еретической книге есть крупица истины. Истины, которую церковь прячет, ибо боится.
— Veritas non timet! — воскликнул приор. — Истина не боится!
— А вы, отче, боитесь, — улыбнулся Теодорих. И тогда приор заметил, что улыбка его не исчезает в пустоте лица — потому что лица у переплётчика действительно не было. Там, где должны быть глаза, нос и рот, зияла гладкая, матово-серая поверхность, как у пергамента, с которого стёрли весь текст. Но при этом Теодорих видел — приор чувствовал на себе его взгляд, холодный и внимательный, как осенний ветер из могилы.
Страх придал Бертольду сил. Он велел схватить брата, но два служки, кинувшиеся вперёд, отшатнулись, ибо, взглянув на Теодориха, каждый увидел не его, а... себя. Лежащего в гробу.
— Что ты видишь? — спросил Теодорих одного из них.
— Себя... мёртвым, — прошептал служка и упал в обморок.
Тогда приор велел связать Теодориха полотном, чтобы не видеть его «лица», и приказал обыскать его келью. В подвале скриптория, за потайной дверцей, обнаружили стопку страниц — более двадцати, — вырванных из разных книг. Каждая была написана кровью или, по крайней мере, красными чернилами, но на некоторых кровь ещё не просохла. Писарь, разбирая тексты, нашёл повторяющееся заклинание на смеси латыни, греческого и иврита — название его, как позже выяснил приор, означало «Lege, dele, obliviscor» — «Читай, стирай, забывай».
В тот же вечер в монастырь прибыл доминиканский инквизитор брат Конрад из Регенсбурга, вызванный гонцом.
Инквизитор, человек суровый и не боящийся ни чёрта, ни его бабки, потребовал немедленного допроса. Теодориха развязали, но поставили за решётку из копий, чтобы никто не мог смотреть на него прямо. Однако сам брат Конрад, считая себя выше таких предосторожностей, подошёл вплотную.
— Отвечай, монах, — сказал он, крестясь. — Что ты искал в этих мерзостях?
— Я искал имя, — ответил Теодорих. Голос его шёл из пустоты, и от этого у инквизитора заныли зубы. — Моё имя. Оно было написано в Liber Vitae — Книге Жизни. Но Господь, когда творил меня, написал его криво. И вся жизнь моя пошла навыворот.
— Ересь! — бросил Конрад. — Господь не ошибается!
— А вы уверены? — спросил Теодорих. И тут инквизитор на миг заглянул в пустоту вместо его лица. Он не увидел себя в гробу — он увидел нечто худшее. Он увидел огромную книгу, раскрытую на середине, и чья-то рука, скользкая и бледная, вырывала из неё страницы одну за другой. На тех страницах были имена — и среди них Conradus. Рука вырвала лист с его именем, скомкала, и имя исчезло.
Брат Конрад отшатнулся, схватился за стену. Его мутило.
— Что ты сделал? — прохрипел он.
— Я сшил страницы, — спокойно сказал Теодорих. — Страницы из книг тех, кого церковь назвала еретиками. Их кровь, когда соединяется, даёт молитву не Господу, но вникуда. Молитву пустоте. И пустота слышит. Она стирает имя из Liber Vitae. Я стёр своё имя первым. Теперь меня нет в Книге Судеб. А значит, меня нет нигде.
— Но ты стоишь передо мной!
— То, что вы видите, — не я. Вы видите дыру, которую я оставил. А в дыру... в дыру смотрит тот, кто по ту сторону.
И тогда брат Конрад понял, что смех, который слышали в скриптории, — не смех брата Теодориха.
Глава третья
На третью ночь инквизитор, собравшись с духом, приказал вынести книгу брата Теодориха на монастырский двор и сжечь. Но перед тем он решил прочитать вслух ту самую молитву — «Lege, dele, obliviscor», — чтобы понять, как она действует. Приор отговаривал, келейник плакал, но Конрад стоял на своём:
— Я должен познать врага, дабы победить его.
Когда он произнёс первые слова, в воздухе запахло грозой, хотя небо было ясным. Когда он добрался до середины, у всех присутствующих начали слезиться глаза — не от дыма, а от того, что мир стал слишком ярким, будто кто-то поднял вуаль. А когда Конрад прочёл последнее слово, случилось следующее: книга, лежавшая на камнях, выпустила из себя не пламя, а *холод*. Такой холод, что трава вокруг покрылась инеем. И из пустот между страницами потекли чёрные буквы, которые не были буквами — они были крючьями, похожими на рёбра.
Брат Конрад огляделся. Братия стояла вокруг, но их имена — он вдруг увидел их, висящими над головами, как дымные столбы. Имя приора Бертольда было Bertoldus — красное, как уголь. Имя келейника — Helmericus — бледное, как пергамент. А собственное имя Конрада — он поднял глаза вверх — не горело. Не светилось. Там была только пустота.
— Ты стёр и меня, — прошептал он, глядя на брата Теодориха. — Твоя молитва задела и меня.
Теодорих, который стоял поодаль, повернул своё пустое лицо к инквизитору. И Конрад, наконец, увидел в той пустоте нечто. Он увидел бесконечный ряд гробов — все одинаковые, без имён, без крестов. И в каждом гробу лежал он сам. В разных возрастах — младенец, отрок, зрелый муж, старик — и все смотрели на него стеклянными глазами.
— Нет, — сказал Конрад. — Ты не стёр моё имя. Ты показал мне, что имена ничего не значат. Nos sumus vacuitas — мы пустота.
И тогда брат Конрад, пав на колени, закричал, чтобы принесли огонь. Костёр разложили тут же. Книгу бросили в пламя, но она не горела — только сочилась чёрным маслом, которое заливало огонь. Пришлось рубить её топорами. Каждый лист, разрубленный, взвизгивал, как живой, и из раны вываливались клубки букв, похожие на червей. Братья рубили, пока от книги не остались одни лоскуты.
Брат Теодорих стоял и смотрел. Он не сопротивлялся. Когда последний лист обратился в пепел, он заговорил впервые за многие часы:
— Вы сожгли плод. Но семя уже посажено. Меня нет в Книге Жизни. Значит, и смерть моя не будет записана. А что не записано — то не случается.
И он пошёл прочь, сквозь строй братьев, мимо инквизитора, мимо приора. Никто не посмел его тронуть, ибо каждый, кто смотрел на него, видел только собственное лицо, искажённое агонией, в мёртвом зеркале. Он ушёл в лес и пропал. А наутро в монастыре обнаружили, что все зеркала и все гладкие поверхности — от полированных столешниц до луж во дворе — не отражают то, что перед ними. Они отражают только пустоту. И если стоять долго, в этой пустоте проступает лицо — твоё лицо, лежащее в гробу.
Глава четвертая
События в монастыре Подлажице были признаны «opus Diaboli» — делом дьявола. Епископ Пражский Ян II, получив донесение брата Конрада (который к тому времени поседел за одну ночь и перестал произносить собственное имя, ибо боялся, что оно исчезнет окончательно), повелел запечатать скрипторий и подвал, где брат Теодорих собирал свои страницы. Вход заложили камнями, а монахов, что соприкасались с книгой, отправили в разные аббатства, дабы память о произошедшем рассеялась.
Однако брат Конрад, перед тем как покинуть монастырь, прошептал писцу одну вещь:
— Пустота не ушла. Она осталась в каждом из нас. Теодорих просто нашёл способ её увидеть. И если вы когда-нибудь прочитаете «Lege, dele, obliviscor» — не говорите, что я вас не предупреждал. Ваше имя вычеркнут. И вы станете дырой, в которую смотрит вечность.
Писарь записал эти слова, но потом, по совету духовника, сжёг все листы, кроме одного. Тот один лист хранится ныне в секретном архиве Ватикана, в железном сундуке, обмотанном цепями. На сундуке вырезано:
«Anno Domini 1230, mense Martio. Causa Codici Gigantis est finita. Liber destruendus est. Qui legerit, delebitur. Index librorum prohibitorum, n. 48. Omnia abierunt in vacuum.»
— Года Господня 1230, марта месяца. Дело Кодекса Гиганта закончено. Книгу подлежит уничтожить. Кто прочтёт, тот будет стёрт. Всё обратилось в пустоту.
А брата Теодориха больше никто не видел. Но иногда, тёмными ночами, в аббатствах Богемии монахи замечают, что какая-нибудь книга на полке чуть сдвинулась, или на чистом пергаменте появляется одна-единственная буква — «T». Они крестятся и уходят. Потому что знают: где пустота, там всегда есть место для ещё одного имени.