Здесь не было горизонта. Только горы — не геологические складки, а рукотворные терриконы из отжившей свое электроники. Город называли Агбогблоши, но для Кофи это имя давно утратило географический смысл. Это было просто место, где воздух имел вкус горелой резины и меди.
Кофи был «горящим человеком». Burning man. Это звание не предполагало фестиваля, искусства или самовыражения. Это был приговор.
В то утро, когда солнце только начинало раскалять горы пластика, он уже стоял на своем участке. Частная территория, огороженная ржавыми холодильниками без дверей. Земля здесь была черной, пропитанной вековой золой и тяжелыми металлами. В углу чадила бочка — утроба его маленького бизнеса. Кофи бросил в нее охапку разноцветных проводов. Изоляция вспыхнула, и в небо взметнулся столб черного, маслянистого дыма, в котором мерцали ядовито-зеленые и фиолетовые искры.
Он закашлялся, сплюнув на землю вязкую черную слюну. Легкие горели не переставая, хронический бронхит был здесь такой же обыденностью, как пустая бутылка из-под воды. Вокруг, из таких же бочек, валил дым. Весь берег реки Корле был окутан смогом, в котором с трудом угадывались силуэты других «горящих». Они напоминали грешников с картин старых мастеров — сгорбленные, перемазанные сажей, с красными, слезящимися глазами.
Кофи зарабатывал на жизнь, превращая изоляцию в пепел, а медь — в тонкие, красноватые слитки. Платили копейки. Ровно столько, чтобы не умереть с голоду сегодня и не думать о завтра. Его домом была бетонная катушка из-под силового кабеля, поставленная на попа. Внутри помещались матрас, кишащий клопами, и тумбочка, сбитая из обломков материнской платы. Пять квадратных метров ада.
Был полдень. Термометр, приклеенный скотчем к столбу, показывал плюс сорок два в тени, которой не было. К жаре пустыни добавлялось пекло от сотен костров. Кофи работал на автомате. Он был «потрошителем» — умел с одного удара молотка вскрыть корпус старого монитора, чтобы добраться до отклоняющих катушек, набитых медью.
Его сосед справа, мальчишка лет десяти, был «магнитоменом». Он бродил по свалке с мощным неодимовым магнитом на палке, выуживая из гор мусора ферритовые кольца и стальные болты. Это была бесполезная работа — за сталь платили сущие гроши.
Иногда Кофи думал, что в этом аду тоже есть своя иерархия, свои ступени проклятых. Burning men, стоящие у дымящих бочек, находились на самом дне. Но были и те, кто смог подняться на ступеньку выше, словно выторговав у судьбы глоток чуть менее ядовитого воздуха.
Взять хотя бы старого Джо. Он скопил за три года, отказывая себе даже в глотке чистой воды, и купил ржавый китайский мотоблок с прицепом. Теперь Джо не жёг провода, а возил тюки с медью и алюминиевые радиаторы от дальних секторов свалки прямо к воротам скупщика. Перевозчик. Он зарабатывал вдвое больше рядового «горящего» и даже позволял себе иногда купить лепёшку без привкуса золы. Многие мечтали о собственном мотоблоке, считая это вершиной карьеры. Но однажды ночью, в сезон дождей, прицеп Джо, гружённый медными шинами, перевернулся на скользкой от технических масел тропе. Стальной остов придавил его грудную клетку. Он умер не от ожогов лёгких, а от внутреннего кровотечения, лёжа лицом в чёрную жижу. Ад просто сменил декорации.
Был и другой путь — путь ремонтника. О нём среди burning men ходили легенды, как о волшебной сказке. Кофи помнил парня по имени Абео, у которого были настоящие «золотые руки». Абео плюнул на обжиг проводов и занялся починкой. Он неделю копался в выброшенном дизельном генераторе, найденном среди мусора какого-то отеля. Поменял щётки, перебрал форсунки — и запустил машину. Продал её перекупщику за сумму, которую обычный «горящий» не увидел бы за два, а то и три месяца каторжного труда у бочки. Абео уехал в город, чтобы открыть мастерскую. Но город не принял его. Через месяц он вернулся обратно на свалку — без денег, с пустыми руками и с кашлем, в котором уже слышались предвестники туберкулёза. Большой мир выплюнул его обратно в пекло, как неперевариваемый кусок пластика. Говорили, что теперь он снова жжёт провода где-то в восточном секторе, но уже не улыбается.
Кофи не мечтал ни о мотоблоке, ни о мастерской. Он знал: это всё лишь переход из шестого круга ада в пятый. Меньше жары, но та же безысходность.
И ещё он знал другое. Свалка росла.
Каждую неделю прибывали новые контейнеры, новые грузовики, новые баржи. Границы Агбогблоши расползались, как язва на коже. Там, где ещё год назад была выжженная трава, теперь громоздились холмы из спрессованных плат. Там, где раньше можно было увидеть воду реки, теперь дымились новые костры. Город пожирал сам себя и требовал добавки.
Иногда Кофи забирался на самую высокую точку — на гору из старых телевизоров с кинескопами, которые никто не разбирал, потому что это было слишком опасно, — и смотрел вдаль. Дым поднимался отовсюду. Тысячи столбов сливались в один непрерывный смог, который уходил в небо и там, на высоте, расползался грязным одеялом. Со спутников, наверное, это выглядело как раковая опухоль на теле Африки. Но никто не смотрел. Никому не было дела.
И тогда Кофи представлял.
Он закрывал глаза и видел, как свалки вырастают в Лагосе, в Дакке, в Маниле. Как дым от горящей изоляции поднимается над Джакартой и Дели. Как горы выброшенных серверов, телефонов, ноутбуков, аккумуляторов, проводов, микросхем наползают на жилые кварталы, пересекают границы, заваливают автострады. Горящие люди появляются везде — в Европе, в Америке, в Азии. Не потому что они хотят жечь. А потому что другого способа выжить не остаётся. Планета становится одним большим Агбогблоши. Одним бесконечным шестым кругом.
От этих мыслей не становилось страшно. Страх притупился давно, ещё в детстве, когда Кофи впервые вдохнул дым от горящего поливинилхлорида. Сейчас осталось только странное, почти религиозное спокойствие. Как будто он уже знал конец этой истории. Как будто финал был предопределён, и его дело — просто досмотреть до титров.
В тот день он разбирал особенно старый мусор. Пласты слежавшейся электроники, привезенной, судя по маркировкам, откуда-то из Европы еще в двадцатых годах. Под слоем расплавленных клавиатур и битого стекла он наткнулся на герметичный черный пакет. Такие пакеты здесь называли «слоеным пирогом». В них часто заворачивали что-то ценное перед тем, как выбросить. Кофи надрезал плотный полиэтилен ножом.
Внутри была не медь и не золото. Это была книга. Но не бумажная — страницы превратились в труху. Внутри книги лежала толстая папка из искусственной кожи, которая не поддалась времени. Кофи открыл её.
Там были репродукции. Старые, отпечатанные на глянцевой бумаге, почти не тронутой плесенью. Он не умел читать, он учился только различать маркировки металлов: Cu, Al, Au. Но картины он видел. Он часто рассматривал картинки в уцелевших журналах, прежде чем бросить их в огонь.
Это была фреска. «Страшный суд». Или, как он узнал позже, «Семь кругов ада» — дикая, пугающая смесь образов Микеланджело и иллюстраций к Данте, собранная в одном альбоме. Он сел прямо на груду микросхем, забыв о голоде и жажде. Палец скользил по глянцевой поверхности, оставляя жирный черный след.
Он видел Харона, перевозящего души через реку. Только вместо реки Стикс перед Кофи была черная, маслянистая лента реки Корле, по которой плыли не души, а пластиковые бутылки и трупы дохлых собак.
Он смотрел на второй круг, где грешников крутил бесконечный ураган страсти. В Агбогблоши ураган был из токсичного пепла, который забивался в нос, уши и легкие так, что люди по утрам выхаркивали серые сгустки, похожие на куски легких.
Третий круг — чревоугодие. Здесь, в аду Кофи, голодные и больные дети рылись в гниющих остатках еды, найденных в выброшенных холодильниках. Они не были обжорами, они просто пытались выжить, но смерть косила их так же беспощадно.
На четвертом круге скупцы и расточители толкали друг перед другом огромные валуны. Кофи оглянулся: вокруг мужчины, похожие на ходячие скелеты, толкали тачки, груженные медным ломом. Десятки килограммов ради жалких седи.
Гнев. Пятый круг. Он видел драки за особо лакомый кусок кабеля, видел, как люди режут друг друга ножами за мешок старых процессоров. Эти драки происходили прямо в черной жиже, которая заменяла здесь воду.
Шестой круг — горящие гробницы. Сейчас, в эту секунду. Вокруг стоял невыносимый жар от бочек, в которых плавилась резина. Burning men. Горящие люди. Они стояли над своими «гробницами» из раскаленного железа, вдыхая дым, который убивал их медленно, но верно. Они горели заживо, просто привыкли к этому пламени.
Кофи подумал о мотоблоке Джо, о надеждах Абео. О своём видении планеты, затянутой дымом. Даже если бы у него появилась мастерская или прицеп, он бы не покинул этот круг. Ад не снаружи. Ад — это он сам. Ад — это сама земля под ногами, пропитанная свинцом и ртутью. Отсюда нельзя уехать. Можно только сменить муку на другую муку. А однажды — когда мусорные горы сомкнутся над головой — и менять станет не на что.
Он опустил взгляд на последнюю страницу. Девятый круг. Ледяное озеро Коцит. Там, в центре, Люцифер перемалывал в пасти Иуду, Брута и Кассия. Но художник, копировавший мастеров Возрождения, не мог знать главного. Здесь не было Люцифера. Здесь льдом была полная безысходность. Холод равнодушия, который окутывал эту землю, пока весь мир сбрасывал сюда свои отходы, делая вид, что этого места не существует. Но однажды, подумал Кофи, некуда будет сбрасывать. Однажды внешнего мира не останется. И тогда все поймут, что они всегда были здесь. В шестом кругу. Просто не хотели замечать дыма.
И тут Кофи осознал. Это не было похоже на прозрение верующего или галлюцинацию от теплового удара. Это была холодная, ясная, как медь на срезе, мысль. Микеланджело ничего не выдумал. Он был гением не потому, что обладал воображением. Он был ясновидящим. Он просто описал то, что будет. То, что уже есть. То, что расползается по планете, как огонь по сухому кабелю.
Ад — это не место под землей. Это место, которое люди создают сами. Это Агбогблоши. Это его дом. А завтра это будет весь мир.
Кофи подкурил сигарету, затянулся едким дымом, смешанным с гарью, и закрыл папку. Смешно. Пластик и резина сгорают, превращаясь в деньги. Бумага, на которой нарисован ад, не горит. Она просто лежит и ждет, пока кто-нибудь узнает свой собственный портрет. И даже если ты купишь мотоблок — ты всего лишь становишься Хароном на своей грязной реке, перевозищим медь вместо душ. Только и всего.
Он встал, вытер руки о грязную футболку, взял молоток и вернулся к работе. Где-то на горизонте, за пеленой смога, урчали моторы — прибыла новая партия грузовиков. Свалка росла. Будущее наступало, и оно было шестым кругом.
В бочке догорали провода. Где-то глубоко в черном дыму, в самом пекле, ему почудился беззвучный смех. Или это просто трещал высоковольтный разряд в брошенном конденсаторе.
Всё было именно так. Ад был реален. И он был прямо здесь. И он был везде.
Примечание: Агбогблоши — реально существующее место в Гане, одна из крупнейших свалок электроники в мире. Условия жизни и работы людей там близки к описанным в рассказе.