ОХОТНИК
__________________________________________________________________________________________
ГЛАВА 4
__________________________________________________________________________________________
Город, в котором каждая линия — петля
_________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
ОТЕЛЬ «ЖЕМЧУЖИНА», БАР, 01:13.
__________________________________________________________________________________________
— А может, всё дело в том... что её нет, Алекс. — Я проигнорировал его реплику о своём присутствии.
Слова повисли в воздухе, как дым над пепельницей. Бармен зевнул, протирая очередной бокал. Красный свет над стойкой мигнул — на секунду его лицо стало маской, слепленной из теней.
— Прослушаешь плёнку, сам поймёшь, есть она или нет, — сказал Алекс.
— Прослушаю, — заверил я его и прикурил ещё сигарету. Время тянулось вязко, как желе; даже секундная стрелка, казалось, двигалась с трудом.
— Но всё же, Берт, — Алекс воспользовался моим молчанием, — что ты там делал?
— Ждал, — я допил бренди и махнул бармену. Тот покачал головой, взял бутылку, из которой наливал мне, принёс и поставил на стол. — Я ждал.
— Ждал? — Алекс сделал паузу, ожидая, пока бармен уйдёт.
— Да. Позавчера кто-то застрелил девчонку-кассиршу на заправке «Фортуна». Та, что на Северном Луче, в пригороде.
— Я не в курсе, — пожал плечами Алекс. — Не слежу за подобным. Уже давно. И что?
— Он застрелил девчонку через три сантиметра тонированного наглухо бронестекла из ручного оружия. Без пули, без гильзы, без следа.
— Мощная, должно быть, штука…
— Более чем. Невозможно мощная.
— И что было дальше?
— Вечером… вчера, мне позвонили. В участок. Сказали, что убийца будет в полночь в этом самом отеле, в том самом номере. Я, само собой, примчал сюда, взял ключ, немного подождал… Наступает полночь, открывается дверь — и заходишь ты.
— И что это значит?
— Пока ничего. Знаешь, что произошло между этими событиями вчера днём?
— Просвети меня.
— Я получил записи с камер наблюдения на заправке. И вот за три часа и сорок пять минут до убийства я наблюдаю на этой самой заправке очень знакомое лицо. — Я затянулся, выпустил дым и наставил указательный палец на Алекса. — Твоё, Алекс. Снова твоё лицо.
Он усмехнулся, глотнул пива.
— Но я никого не убивал.
— Я знаю. Убийца тоже попал на запись. Сразу на две камеры: общий и крупный план. Мы разослали его изображения по всем участкам, проверили записи на въезде в город… до сих пор десятки людей сидят перед мониторами, ищут, сопоставляют… Но больше ни одна камера, нигде, его не зафиксировала. Ни до заправки, ни после.
Алекс сидел, уставившись в пустую кружку, разглядывая остатки пенной пенки на стенках.
— И знаешь, что самое смешное? — я прикурил новую сигарету от старой. — Мы с тобой оба знаем этого типа. Знали. Но он никак не может разгуливать по заправкам и стрелять в людей…
Он поднял голову. В глазах — не страх. Усталость. Бесконечная, как ливни Тёмного сезона.
Я выпустил дым. Дым пополз к потолку, завернулся в петлю и растаял. Потом достал из кармана фотографию — кадр с видеозаписи. Положил перед Алексом, развернул. Он опустил глаза на фото. И смотрел на него долго. Очень долго. Время всё тянулось и тянулось, а он всё смотрел и смотрел…
Я допил бренди, взял бутылку — в ней оставалась ещё треть — и поднялся. Помещение качнулось — бренди добралось до вестибулярного аппарата. Я схватился за спинку стула, постоял несколько секунд. Алекс поднял голову. В его глазах стоял вопрос, который он не задаст, по крайней мере сейчас. И это было хорошо, потому что у меня не было на него ответа.
Я смотрел на него и вдруг отчётливо понял, как он сдал за эти пять лет. Ему было всего тридцать пять, но морщины стали глубже, чем у меня, седина на висках, мешки под глазами. Мы не виделись пять лет. За эти пять лет он постарел на все десять.
— Я буду в участке… завтра… наверное, — сказал я, развернулся и пошёл к барной стойке. — Не забудь позвонить.
Показал бармену бутылку, бросил на стойку несколько купюр — больше, чем нужно. Бармен молча сгрёб их в ящик, даже не пересчитав. Такие люди не пересчитывают чаевые. Такие люди знают: много — это не мало.
Колокольчик звякнул. Алекс вышел через дверь, ведущую в переулок. Через стекло я видел, как его фигура пересекает улицу и движется вверх, появляясь под тусклым светом фонарей на пару секунд. А потом исчезает.
Остался я. Бармен. И она.
Смерть сидела на том же табурете, закинув ногу на ногу. Её туфли алели в полумраке, как два пятна свежей крови на сером ковре. Она смотрела на меня и улыбалась. Острые зубы блестели, как жемчужины.
— Ну и чего тебя так веселит? — спросил я. — Вечеринке конец. Он ушёл. А я здесь. Как всегда. Вместе с кучей вопросов.
Она пожала плечами. Потом подняла голову, глядя вверх: на потолок, на третий этаж, на номер 312.
— Знаю, — сказал я. — Знаю.
Бармен даже ухом не повёл. Эка невидаль — пьянь разговаривает с воздухом.
Я повернулся, чтобы взять сигареты со стойки, а когда обернулся обратно — её уже не было. Только лёгкий холод остался на коже, да алое пятно перед глазами — след от туфель, отпечатавшийся на сетчатке.
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
Подниматься было тяжело. Не потому, что ноги не слушались — слушались, но с задержкой, как радиоприёмник за миллион километров отсюда. Ступеньки то приближались, то отдалялись. Перила скользили под ладонью — мокрые, холодные.
На площадке второго этажа я остановился, опёрся о стену. Перед глазами всё плыло. Или не плыло — распадалось на молекулы, чтобы собраться заново, но уже неправильно. Вместо одной люстры я видел три. Вместо двери номер 212 — пятно, похожее на вход в подвал, которого здесь никогда не было.
— Допился, Ван Рейн, — сказал я себе. Голос тоже был неправильный, не мой.
Я глотнул из бутылки и пошёл дальше. И чего меня так развезло с такой мелочи?
На площадке третьего этажа горела только одна лампа. Вторая перегорела — или кто-то выкрутил. Или она никогда и не горела. Коридор тянулся в обе стороны, как пищевод исполинского змея. Ковровая дорожка — язык, который он проглотил.
Номер 312.
Табличка. Цифры. Три. Один. Два.
Я достал пластиковую карточку. Приложил. Замок щёлкнул — сухо, как выстрел из детского пистолета. Дверь открылась.
Темнота внутри ждала, готовилась, намеревалась схватить меня, как только я войду, но я опередил её. Шагнул внутрь, нащупал выключатель. Свет зажёгся. Или нет. Или зажёгся, но я его не видел. Или видел — но это был не свет, а воспоминание о нём.
— Отлично, — сказал я в пустоту.
Плечом нашёл стену, пошёл в спальню. Свет от уличных фонарей ложился неровными пятнами на потолок. Рыжеватое, большое пятно. И ещё поменьше. Не на стене — на потолке. Потому что свет падал снизу? Или отражение от луж на асфальте?
Кровать стояла на своём месте. Конечно, где бы ей ещё быть. Я поставил бутылку на прикроватную тумбу и хотел стянуть плащ и снять шляпу. Но их не было. Я подумал и вспомнил, что оставил их здесь ещё в первый свой визит, вчера. Наверное висят там. Плевать.
Я плюхнулся на кровать, не раздеваясь. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то сладким. Кантайей. Тем же, чем пахла моя бледная подруга. Ха… подруга… надо же…
Я не хотел закрывать глаза. Потому что знал: если закрою — увижу. Но организм — предатель. Веки потяжелели. Потолок расплылся в черноту, а рыжий отсвет фонаря превратился в кровавое пятно.
— Не надо, — прошептал я.
Но было поздно.
__________________________________________________________________________________________
И БЫЛ МНЕ СОН...
__________________________________________________________________________________________
Он стоял посреди пустой улицы.
Но это была не улица. Это были все улицы одновременно. Мостовая из чёрного стекла отражала небо, которого не было. Вместо неба — потолок. Огромный, составленный из тысяч мониторов, на каждом из которых транслировалась одна и та же запись: заправка «Фортуна», пробитое стекло, девушка, лежащая на полу лицом к стене. И фигура. Фигура человека в чёрном плаще, с длинными, зачёсанными назад волосами и круглыми чёрными очками в серебристой оправе.
Он стоял лицом к камере. Высокий, строен до худобы. На нём чёрный плащ, под ним чёрная рубашка с шёлковым чёрным галстуком, жилет. Воздух вокруг него мерцал, струился, как в жаркий полдень. Но здесь была ночь — и от мерцания тянуло холодом.
Ван Рейн — Берт — повернулся вокруг себя. Город простирался во все стороны до горизонта, но горизонт был изогнут, как внутренняя поверхность сферы. Здания гнулись, срастались арками, перетекали друг в друга. На фасадах — вывески, знакомые и чужие: «Фортуна», Северный Луч, «Жемчужина», Росси, 13, ул. Вишера, Мисталийский Тракт, Эйзен, Ори… И повсюду — ни одной живой души. Только тени.
Они двигались по стенам, по тротуарам, по мостовой. Тени без людей. Скользили, сталкивались, расходились. Иногда одна из них принимала форму — на секунду, на долю вдоха. Вот промелькнул Камов с вечно вытянутым лицом. Вот Штольц, волосатый, худой, тащит свой чёрный чемоданчик. Вот Марч в своём дешёвом костюме-тройке — но костюм не настоящий, он вырезан из бумаги и приложен к телу Марча, который тоже плоский, картонный.
Берт пошёл вперёд. Ноги не слушались — или слушались слишком хорошо, неся его туда, куда он не хотел. Мимо витрин, в которых отражалось не его лицо. Или его, но не с его выражением. Отражение отворачивалось, когда он пытался всмотреться.
Он вышел на перекрёсток. Восьмая Северная и Росси. Машин не было. Только посредине — небольшой круглый бассейн, какие ставят в парках, но без воды. На дне — что-то тёмное, густое, переливающееся, как смола. И над бассейном — ваза. Та самая, из номера 312. Только в разы больше. Три розы. Бордовые, с чёрными лепестками, а капли на них — белые, как молоко.
— Это сон, — сказал кто-то.
Голос прозвучал откуда-то сбоку. Потому что сам Берт точно молчал.
Из арки между домом номер 11 и домом номер 15 вышла Кейт Ткаченко. Живая. Целая. В той же форменной куртке, волосы собраны в хвост. В руке — книга. «Последний день». Она шла, не глядя под ноги, переступая через лужи, в которых лежали звёзды. Не отражались — наверху их не было, был потолок из мониторов.
— Здравствуйте, инспектор, — сказала она. Голос спокойный, будничный. Как у кассирши, отпускающей товар. — Вы ищете убийцу?
— Нет, — ответил Берт. Или не ответил, а подумал — но она услышала. — Я ищу смысл. Иначе мне не найти убийцу.
— Смысла нет, — она улыбнулась. Губы розовые, как помада на отпечатке кружки. — Есть только петля. Вы знаете, что такое петля? Это верёвка, которая держит и душит одновременно.
Она открыла книгу. На страницах не было текста. Только линии. Тысячи линий — чёрных, красных, серебряных — они сплетались в узлы, расходились, сходились снова. Каждая линия вела в одну точку. В одну дыру.
— Вот здесь, — Кейт ткнула пальцем в середину разворота. — Здесь всё кончается и начинается снова.
Берт хотел взять книгу, но пальцы прошли сквозь неё. Потому что во сне предметы — только обещания предметов.
— Кто ты? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Мёртвая девушка, которая не дожила совсем немного до двадцати одного года. Но куда важнее понять — кто вы.
— И кто же я?
— Вы — охотник. Но вы охотитесь всегда за одним и тем же. За тем, что нельзя убить.
Она засмеялась. И её смех превратился в звонок телефона — далёкий, надрывный. Но трубку никто не брал.
Потом пришли остальные.
Эрни «Лысый» выкатился из сточной трубы — маленький, гладкий, как бильярдный шар, в чёрном костюме с цифрой семь на спине в белом круге. Он улыбался беззубым ртом (хотя зубы у него были — отличные, дорогие) и пританцовывал.
— Здорово, Берт! Здорово! — голос его шепелявил даже во сне. — Нравится тебе тут? Мы старались. Мы для тебя старались.
— Где я? — спросил Берт.
— Где? — Эрни захихикал. — Там, где линии сходятся. В узле. В петле. В начале и в конце.
Он показал на небо-потолок. На мониторах теперь шла другая запись. Отель «Жемчужина», пять лет назад. Коридор. Дверь 312 открывается, входит Дрейк — усы как у моржа — и он сам, молодой, без безразличной усталости на лице. Они заходят в номер. А потом — монтажный скачок — они выходят. Между входом и выходом — вырезанный кусок.
— Чего там нет? — спросила Кейт, которая теперь стояла слева от него. Или справа? Направления во сне перестали иметь значение.
— Не чего, а кого, — сказал чей-то голос. Глубокий, мелодичный, влекущий.
Берт обернулся.
Она стояла в пяти метрах от него. Длинные чёрные волосы были зачёсаны назад. Лицо — такое же бледное, как всегда, но теперь он видел оба её глаза. И губы были алыми теперь. Вместо привычного балахона — брючный костюм, сидящий как влитой. И красные туфли. Те самые, что покачивались на табурете в баре.
Она улыбнулась и протянула Берту кассету. Ту самую, что дал Алекс.
Потом запустила руку в карман, достала очки — круглые, в тонкой серебристой оправе — и водрузила их на нос.
— Ты убила Кейт? — спросил Берт.
Она покачала головой. Пространство вокруг неё заколебалось.
— Ты убила Лизу?
Молчание. А потом фигура подняла руку с пальцами — длинными, раза в полтора длиннее нормальных, и их было то ли пять, то ли семь, то ли бесконечность — и показала… не на себя, не на Берта, а за его спину.
Берт обернулся.
Там стоял тот, кого не могло быть в реальности, но он был. Длинные волосы. Асимметричное лицо. Худые, длинные руки и ноги. И он улыбался. Криво, как Алекс.
— Ты, — сказал Берт.
— Я, — ответил он. — Тот, кто не даёт спокойно спать. Тот, кто всегда ждёт. Тот, кто видел, как она умирала. Тот, кто помог ей.
— Врёшь.
— Нет. Смотри.
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
И тут Берта словно выдернули из тела. Он парил над сценой, видя всё сверху. Картинка распалась на сотни мелких квадратов, как в калейдоскопе, и каждый квадрат показывал своё.
Первый квадрат. Он, Берт, целует женщину. Не какую-то — Лизу. Чёрные волосы, голубые глаза, улыбка, которую он помнит, словно видел вчера: живая, тёплая, с ямочками на щеках. Он целовал её в холле отеля, у лестницы, за два дня до её гибели. Его рука лежала на её талии. Она смеялась. И в смехе — обещание, которое не сбылось.
Второй квадрат. Он, Берт, идёт по коридору с папкой в руках. Останавливается в тени. На папке гриф: «ДЕЛО №66766» и подпись от руки: «ДЖЕЙКОБ БЛЭК». Открывает её. Внутри — протоколы допросов, осмотры мест преступления, заключения экспертов. И в самом конце — не подшитый лист бумаги с резолюцией комиссара. Всего два слова: «На доследование».
Третий квадрат. Он, Берт, сидит в кабинете комиссара. Комиссар говорит: «Ты понимаешь, что это уголовное преступление? Фальсификация улик, подлог, превышение полномочий». Берт отвечает: «Тебе не хуже меня известно, Роберт, что будет, если мы упустим Блэка сейчас». Комиссар нервно ходит по кабинету, думает, курит. Потом останавливается, упирается кулаками в стол. «Я подпишу документы, Ван Рейн, — говорит комиссар. — Но отныне ты будешь мне должен. Ты будешь браться за любую работу, которую я тебе поручу. Ты будешь работать, столько, сколько я захочу. Ну как, сделка?» Берт кивает.
Четвёртый квадрат не успевает раскрыться. Всё вокруг погружается во тьму.
Берт снова стоял на ногах. Голова кружилась. Перед ним — та же улица, те же здания. Но вместо Кейт, Эрни, Смерти и длинноволосого — только Лиза. Живая. Тёплая. В лёгком платье не по погоде — для Светлого, а не Тёмного Сезона. Она улыбалась той самой улыбкой, которую он видел чуть раньше. И много раньше.
— Привет, Берт, — сказала она.
— Ты не настоящая, — ответил он. — Ты сон сна.
— Может быть. Но поцелуй — он всегда настоящий.
Она шагнула к нему. Он хотел отступить — ноги не слушались. Хотел закрыть глаза — веки не закрывались. Она приблизилась, положила ладони на его щёки. Ладони были холодными. Не как у Смерти — по-другому. Как у женщины, которая ждала на ветру.
И поцеловала его.
Долго. Медленно. С привкусом цветов и шампанского.
Он закрыл глаза. И сквозь веки увидел себя со стороны — стоит посреди перекрёстка, целует женщину, которую не имеет права целовать, обнимает её горячее упругое тело, прижимает к себе, всё плотнее, плотнее…
Берт разжал объятия. Отстранился от Лизы. Посмотрел на неё и сказал:
— Прости. Я не должен.
Она покачала головой. И вдруг исчезла.
Осталась только пустота. И звонок телефона, который никто не снимал.
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
ОТЕЛЬ «ЖЕМЧУЖИНА», НОМЕР 312, 02:25.
__________________________________________________________________________________________
Я открыл глаза.
Потолок. Рыжий свет от фонаря. Я лежал на кровати, на спине, закинув одну руку за голову, а вторую положив на рукоятку пистолета.
Звонил телефон. Настоящий телефон. Тот, что стоял на тумбочке. Я снял трубку.
— Ван Рейн, — Голос у меня был чужой, прокуренный, хриплый.
Тишина. А потом:
— Проснулся, Берт? — Это был Эрни. — Ну как тебе ночка?
— Что за хрень тут происходит, Лысый? — прорычал я, садясь на кровати. Голова трещала, как старое дерево на ветру.
— Да всё хорошо, — в голосе Эрни скользнула усмешка. — Мне позвонили, я позвонил. Попросили передать информацию — я передал. Просто делаю что могу. Всем всё сказал. И убийце сказал. И тебе сказал. Все линии, Берт. Все сходятся. Даже те, которых нет.
— Что ты, нахрен, несёшь? Кто тебе позвонил?
Эрни засмеялся — тем самым беззвучным, шепелявым смехом, похожим на шорох веток в ночном лесу. Трубка пискнула — вызов оборвался.
Я положил трубку на рычаг. Посмотрел на тумбочку: бутылка бренди стояла там же, где и оставил.
— Проклятье, — сказал я в пустоту.
И в пустоте кто-то вздохнул. Ну ага, да...
Смерть сидела в кресле у окна — в своём обычном балахоне, поджав под себя ноги. Смотрела на меня одним огромным чёрным глазом. Алая туфля свешивалась, ритмично покачиваясь, как маятник в напольных часах, которые всегда показывают полночь.
Я посмотрел на часы. Третий час ночи.
— Я видел тебя во сне, — сказал я ей. — Ты там была... немного другой.
Она улыбнулась — краешком рта, обнажив острый зуб. Потом наклонила голову.
— Просто другой, — я помахал рукой. — И внешне и внутренне...в снах такое случается.
Я отстегнул кобуру, положил её под вторую подушку. Снял пиджак, ботинки, брюки, рубашку. Всё аккуратно сложил на стуле у торца кровати.
Взял бутылку, сигареты и подошёл к окну. Там было холодно — особенно вокруг кресла. Даже стекло запотело с моей стороны.
Прикурил, запил дым глотком бренди. Спросил, не оборачиваясь:
— Знаешь… я тут подумал. Когда-нибудь всё это закончится… и тогда ты, наверное, исчезнешь.
Повернул голову. Она смотрела на меня — развернувшись, положив голову на спинку кресла. Молчала. Конечно.
— Всё когда-нибудь заканчивается, — усмехнулся я. — Все когда-нибудь уходят.
Я докурил, выбросил окурок в окно. Тот упал в лужу, едва слышно зашипев.
Вернулся к кровати, влез под одеяло. Растянулся на хрустящей простыне. Закрыл глаза.
— Спокойной ночи, — сказал я, уже проваливаясь в темноту.
Ответа не было. Но через мгновение — или через вечность — я почувствовал, как ледяная ладонь коснулась моей щеки — лёгкое касание, почти невесомое. Я машинально накрыл её пальцы своими. Как будто хотел согреть их.
А ещё через пару секунд я уже спал.
Без сновидений, без гостей из прошлого, будущего или потустороннего мира.
__________________________________________________________________________________________
Смерть сидела в кресле, прямо, вытянувшись вверх, и смотрела на него не моргая.
Дождь снаружи закончился.
________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________