Глава 19. Пока не поздно
После звонка Марии Сергеевны воздух у ротонды как будто стал плотнее.
Ольга ещё секунду держала телефон в руке, глядя на погасший экран, и чувствовала не удивление даже, а подтверждение. Всё шло ровно так, как и должно было идти в месте, где чужую реальность всегда старались обогнать правильной формулировкой. Рома ещё не успел выбрать слова, а версия про его «эмоционально нестабильное состояние» уже отправилась вперёд него, как сопровождающий документ.
Лера стояла рядом, вполоборота к дороге, и в её лице не было детского страха. Только эта новая, очень взрослая собранность, от которой Ольге каждый раз становилось тяжело.
— Ну вот, — сказала дочь тихо. — Они и здесь успели первыми.
Рома стоял у колонны с телефоном в руке, и впервые за всё время Ольга увидела, как он действительно теряется. Не красиво, не театрально. Просто мальчик, у которого слишком быстро кончились заранее приготовленные роли.
— Я не поеду домой, — сказал он, не глядя ни на одну из них.
— И правильно, — ответила Ольга.
Он поднял глаза. Видимо, ожидал от взрослой женщины не этого.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Лера перевела взгляд с матери на него.
— У тебя есть куда? — спросила она.
Рома коротко кивнул.
— К двоюродному брату. В Адлер. Но если я сейчас поеду с этим телефоном и со своими вещами, меня вычислят за полчаса.
— Значит, поедешь не один и не прямо, — сказала Ольга.
Она уже доставала телефон.
Сначала Вадиму.
Он ответил быстро.
— Да?
— Мне нужен человек и машина. Сейчас. Рома не дома, его уже пытаются оформить как нестабильного, и я не хочу, чтобы он исчез по дороге к собственному родственнику.
На том конце повисла короткая пауза.
— Где вы?
Ольга назвала место.
— Десять минут, — сказал он. — И не стойте у дороги. Если его мать уже обзванивает, машина может появиться раньше меня.
Связь оборвалась.
Потом Ольга позвонила Людмиле Павловне.
Та выслушала молча, только в конце шумно выдохнула.
— Конечно, — сказала она. — Почему бы не собрать на моей кухне весь сочинский филиал детей с разбитыми красивыми судьбами. Везите мальчика ко мне. Потом решим с Адлером.
— Вадим заберёт его.
— Прекрасно. Значит, у меня сегодня ещё и логистика.
Ольга убрала телефон.
— Сейчас приедет машина, — сказала она Роме. — Поедешь сначала к Людмиле Павловне, потом решим дальше.
Он хотел возразить — это было видно по лицу, по автоматическому напряжению в плечах. Но, видимо, усталость уже взяла своё, и спорить сил не осталось.
— Хорошо, — сказал он.
Лера смотрела на него внимательно, почти слишком внимательно для своих лет.
— Телефон выключи, — сказала она.
— Если выключу совсем, они решат, что я прячусь.
— А ты что делаешь?
Рома криво усмехнулся.
— Справедливо.
Он всё-таки убрал звук и сунул телефон в карман.
Они ждали молча. Мимо ротонды проходили люди — женщина с коляской, двое подростков с энергетиками, пожилой мужчина с собакой. Никто не смотрел на них как на центр мира. И это почему-то помогало больше всего. Самые тяжёлые разговоры всегда легче выдерживать на фоне чужой обычной жизни.
Когда подъехала серая машина Вадима, Ольга почувствовала короткое облегчение — почти смешное по своей силе. Просто потому, что в последние дни любая точная, рабочая взрослость выглядела как подарок.
Вадим вышел, оглядел всех троих и сказал:
— Так. Девочку домой или к Павловне?
— К Павловне, — ответила Ольга сразу.
— Меня не надо, — сказала Лера.
— Надо, — отрезала она. — И это не обсуждается.
Лера посмотрела так, будто ещё секунду назад собиралась спорить, потом коротко кивнула. Вероятно, потому что понимала: мать сейчас держится на одной внутренней распорке, и лучше её лишний раз не ломать.
Рома уже потянулся к задней двери, когда Вадим сказал:
— Стоп. Сначала отдай телефон.
— Зачем?
— Затем, что если они начнут его пеленговать, то пусть пеленгуют не тебя по дороге в Адлер, а пустую машину через три квартала. Не умничай.
Рома секунду смотрел на него, потом молча протянул телефон.
Вадим сунул его в металлическую коробку с инструментами на переднем сиденье.
— Вот теперь садитесь.
Ольга вдруг очень ясно увидела, как быстро вокруг них начала собираться сеть из людей, которые вовсе не похожи на спасителей: сухая преподавательница, технарь с аппаратной, журналистка с блокнотом, уставшая мать, двое подростков, едва научившихся доверять собственным словам. Никто из них не был красивым героем. И именно поэтому всё происходящее выглядело настоящим.
— Я поеду следом, — сказала она.
— Нет, — ответил Вадим. — Вы едете к журналистке. Или домой. Но не за нами. Вам сейчас нужен текст и взрослый план, а не процессия.
Он был прав. От этого хотелось возразить сильнее обычного.
— Я напишу, когда довезу, — добавил он, уже открывая дверь со своей стороны.
Людмила Павловна, вероятно, тоже ему уже написала отдельно. Эти двое как-то быстро нашли общий язык на уровне общего раздражения к устройству мира.
Рома сел назад рядом с Лерой. На секунду между ними возникла неловкая тишина. Потом Лера сказала, не поворачивая головы:
— Я тебя не жалею, если что.
Рома слабо усмехнулся.
— Спасибо. Терпеть не могу, когда меня жалеют.
— Я не договорила. Мне просто не всё равно.
После этой фразы он на мгновение закрыл глаза. И Ольга вдруг поняла, что это, возможно, самые человеческие слова, которые кто-либо сказал ему за последние сутки.
Машина тронулась.
Ольга осталась у ротонды одна.
Сумка на плече, влажный сочинский воздух, чужие шаги по дорожке, дрожащий свет в листве. Всё выглядело почти кинематографично, и именно поэтому она очень ясно почувствовала отвращение к любой красивости. В реальности всё это не было красивым. Только утомительным, тяжёлым и слишком быстрым.
Телефон завибрировал почти сразу.
Не от Вадима.
Анна Каретникова.
— Да?
— У меня для вас две новости, — сказала журналистка. — Одна плохая, другая просто неприятная.
— Начинайте с плохой.
— Фонд уже подготовил внутреннюю справку по «деструктивному влиянию неформальных контактов между детьми программы». Ссылаться собираются на неё, если текст выйдет до их комментария.
Ольга невольно усмехнулась без радости.
— А неприятная?
— У меня появился ещё один источник изнутри. И он утверждает, что после декабрьского вечера не только детей развели по потокам, но и некоторым родителям предложили оплачиваемые консультации, чтобы «снизить риск солидаризации». Формулировка почти дословная.
Ольга остановилась посреди дорожки.
— У меня есть платёжка от одной такой консультации, — сказала она. — За сына. После декабря.
На другом конце стало тихо.
— Тогда мне нужен этот документ сегодня, — сказала Анна уже без своей обычной лёгкости. — Это меняет уровень текста.
— Я знаю.
— И ещё. Если есть хоть какой-то шанс вывести нынешнего ребёнка из-под семейной версии до утра, это надо делать сейчас. После выхода материала его могут просто герметизировать.
Ольга сразу поняла, о ком речь.
— О Кире.
— Да.
Пауза.
— Я не обещаю, что смогу назвать её. Но мне нужно хотя бы знать, жива ли у неё возможность отказаться от навязанной версии самостоятельно.
Ольга посмотрела на тёмную сочинскую зелень за ротондой, как будто та могла подсказать ответ.
— Я попробую понять, — сказала она.
— Хорошо. Я жду вас через сорок минут. Там же, где вчера. И возьмите всё, что уже можно показывать без детских имён.
Звонок закончился.
Ольга стояла ещё несколько секунд, понимая, что снова оказалась между двумя очень разными, но одинаково срочными задачами. С одной стороны — текст, который может успеть создать внешнюю рамку и не дать фонду всё замять внутри. С другой — Кира, которую, возможно, уже оформляют в чужую медицинскую версию и у которой остаётся всё меньше времени, чтобы сказать «нет» при свидетелях, а не дома, где любое «нет» утонет в заботе.
Она пошла вниз к дороге, уже почти решив, что сначала журналистка. Потому что слова, попавшие наружу, иногда сдвигают двери быстрее, чем одиночные попытки постучать в них второй раз.
Но не прошла и десяти метров, как снова пришло сообщение.
На этот раз — от незнакомого номера, короткое, без подписи:
У неё завтра не самолёт. Сначала утренний врач, потом нотариус.
Ольга перечитала дважды.
Нотариус.
Она почувствовала, как под пальцами холодеет телефон.
Это уже было не просто «вывезти ребёнка», не просто справка о переутомлении. Это означало документы. Заявление. Согласие. Бумагу, которая потом будет лежать ровно и безупречно в любой папке: совершеннолетия нет, но воля семьи, медицинские основания, временный перевод, добровольный отказ от претензий, что угодно. И под это можно будет подвести почти любую красивую ложь.
Она сразу набрала Вадима.
— Да?
— Новая информация. Завтра у Киры не самолёт сразу. Утренний врач, потом нотариус.
— Чёрт, — сказал он тихо. — Значит, оформляют отказной пакет.
— Что это может быть?
— Отказ от доступа к материалам, заявление об отсутствии претензий, согласие на перевод, подтверждение переутомления. Да мало ли. Бумаги любят всё приводить в приличный вид.
— Мне надо до неё дотянуться раньше.
— Вам надо сначала понять, где нотариус, — отрезал он. — Иначе будете ловить тень на Мацесте.
— Ты можешь узнать?
— Могу попробовать. Но мне нужно время.
— У нас его нет.
— Я заметил.
Ольга прислонилась к мокрой от вечерней влаги ограде.
— Что делать?
Вадим помолчал секунду.
— Езжайте к журналистке. Отдайте то, что уже можно. Если к утру фонд поймёт, что публикация реальна, им будет труднее тихо провести нотариуса с девочкой в роли бледной согласной дочери. А я пока покопаю по записям водителя и охраны, может, всплывёт адрес или контора.
Это звучало бесчеловечно разумно.
Она закрыла глаза на секунду. Всё внутри сопротивлялось самой идее, что сейчас правильнее ехать не к живому ребёнку, а к тексту. Но логика была беспощадной: без внешнего давления Киру завтра просто упакуют в бумагу.
— Хорошо, — сказала она. — Пиши сразу, как узнаешь.
— Пишу. И не начинайте спасать всех вручную. Мы уже это обсуждали.
Да. Обсуждали.
Он сбросил звонок.
Ольга доехала до гостиницы на такси, почти не глядя в окно. Сумка с папкой лежала на коленях как что-то тяжёлое и одновременно единственно полезное. Сочи снаружи был весь в огнях, вывесках, вечернем потоке, чужих разговорах, а внутри неё всё сужалось до двух-трёх решений, которые надо было принять не идеально, а просто вовремя.
Анна уже ждала.
На этот раз без чая. Только ноутбук, зарядка и несколько листов с пометками. Вид у неё был более жёсткий, чем вчера. Не холодный — собранный. Видимо, когда текст переходит от интересной истории к риску, журналисты тоже начинают двигаться иначе.
— Что у вас? — спросила она сразу.
Ольга достала платёжное поручение, копию декабрьского листа, своё заявление по июньскому блоку и коротко пересказала новые детали: попытку увести Леру через «индивидуальную настройку», разговор с Еленой Ланской, исчезновение Ромы, версию с врачом и нотариусом по Кире.
Анна слушала, не перебивая, только делала очень короткие пометки.
— Так, — сказала она под конец. — Это уже не материал про токсичную элитную среду. Это материал про механизм, в котором родительское влияние, частный фонд и образовательная оболочка используются для управления несовершеннолетними свидетелями и участниками. Юристы мне сейчас будут очень благодарны.
— Звучит ужасно.
— Да. Зато точно.
Она быстро сфотографировала документы телефоном, потом сразу перекинула куда-то в ноутбук.
— Детские имена всё ещё не даём, — сказала Ольга.
— Да. Но мне нужно будет сформулировать, что как минимум два несовершеннолетних свидетеля после декабрьского вечера подверглись отдельной обработке в семьях и через фонд. Это уже защищается вашим пакетом и словами второго источника.
— Рома не источник для текста.
Анна подняла глаза.
— Пока. Но если будет нужно закрыть юридическую дыру, я вернусь к этому разговору.
Ольга кивнула. Это было честно. И поэтому лучше, чем мягкие обещания ничего не трогать.
— Когда? — спросила она.
— Ночной редакционный круг. Если повезёт — публикация утром. Если юристы будут осторожничать, ближе к полудню. Но после сегодняшнего я, скорее всего, буду дожимать быстрее.
Она замолчала, потом добавила:
— И ещё. Я поставлю в текст строку, что фонд в день подготовки материала пытался провести отдельные встречи с текущими несовершеннолетними участниками без предварительного письменного согласия родителей. Это важно.
— Да.
— И второе. Я очень советую вам до утра не отпускать Леру одну вообще.
— Я и не собиралась.
Телефон Ольги завибрировал на столе.
Вадим.
Она взяла трубку сразу.
— Да?
— Нашёл нотариуса, — сказал он. — Вероятнее всего, частная контора в центре, у Морвокзала. Завтра окно на десять сорок. Машина Сафроновых уже записана через помощницу. Врач перед этим — на девять пятнадцать, клиника на Курортном.
Ольга машинально сжала ручку стула.
— Ты уверен?
— Настолько, насколько можно быть уверенным, когда чужие люди не ждут, что техник полезет в электронную запись. И ещё. У нотариуса уже подготовлен шаблон заявления от законного представителя по сопровождению несовершеннолетней в Москву с отказом от любых претензий к фонду и образовательной площадке в связи с временным прекращением участия.
Анна слушала с другого края стола и всё поняла по одному только лицу Ольги.
— Это всё? — спросила Ольга.
— Нет. Там есть строчка про то, что у ребёнка отсутствуют материалы и сведения, способные нанести ущерб третьим лицам. Нотариально. Вам это о чём-то говорит?
Да.
Слишком о многом.
— Да, — сказала она.
— Тогда думайте быстро.
Связь оборвалась.
Анна уже раскрывала ноутбук шире.
— Это надо фиксировать сейчас, — сказала она. — Даже если без имени. Они оформляют несовершеннолетнюю как источник риска до публикации. Это очень тяжёлая вещь.
Ольга смотрела в стол, и впервые за все эти дни ей по-настоящему захотелось просто ударить кулаком по чему-нибудь твёрдому. Не от бессилия даже. От того, как аккуратно и деловито взрослые люди превращали детское молчание в нотариальный документ.
— Вы можете вставить это в текст? — спросила она.
— Могу как готовящуюся процедуру, подтверждённую двумя независимыми собеседниками изнутри. Без фамилии ребёнка. Но если к утру она сама не успеет отказаться, этого всё равно может оказаться мало.
— Я знаю.
Анна посмотрела на неё внимательно.
— Вы сейчас думаете ехать к нотариусу самой.
Это был не вопрос.
Ольга не стала притворяться.
— Да.
— Не едьте одна.
— И вы тоже это скажете?
— Я скажу больше, — ответила Анна. — Если утром я пойму, что текст идёт в публикацию, я отправлю к конторе и фотографа, и стрингера. Не для скандала. Для присутствия. Иногда одного факта чужих глаз достаточно, чтобы сорвать красивую подпись.
Ольга подняла на неё глаза.
— Сделаете?
— Да.
Вот так просто.
Она кивнула. Благодарности уже не помещались в происходящее.
Поздно вечером, когда они наконец разошлись, Сочи был уже почти ночным — с редкими машинами, мокрым асфальтом, гулкими остановками и тем особым ощущением приморского города, в котором даже ночь не бывает полной. На тротуаре у аптеки курили двое парней, возле гостиницы шумела компания с чемоданами, на набережной, наверное, всё ещё кто-то пил кофе и делал вид, что живёт обычной жизнью.
У подъезда Ольгу ждал ещё один сюрприз.
Не неприятный даже. Просто внезапный.
На скамейке под фонарём сидела Даша Белова.
В тёмной куртке, с собранными в хвост волосами, с тем самым выгоревшим прямым взглядом. Рядом — рюкзак и маленький термос.
Ольга остановилась, не сразу поверив.
— Ты?
Даша поднялась.
— Я. Простите, что без предупреждения. Мама не знает, что я приехала.
— Зачем?
Даша посмотрела на мокрый асфальт под ногами, потом снова на неё.
— Потому что если завтра Киру поведут к нотариусу, а вы будете только снаружи, этого может не хватить.
Пауза.
— А ты? — тихо спросила Ольга.
Даша кивнула.
— А я была первой. Пусть хотя бы в этом от меня будет толк.