Самые стыдные слова в русском языке, как назло, оказались одними из самых древних. И с этим, честно говоря, труднее всего смириться не филологам, а нам с тобой.
В детстве мне казалось, что мат появляется сам собой. Где-то между гаражами, хриплым смехом взрослых мужиков и резким окриком во дворе. Дома таких слов не произносили. Их не запрещали торжественно. Их просто будто не существовало, словно в нашей кухне с клеёнкой в мелкий цветочек для них не было воздуха.
Но они, конечно, были.
Я до сих пор помню этот семейный ритуал. Кто-то начинал сердиться, фраза почти вылетала, потом следовал кашель, тяжёлый взгляд в сторону детей, звяканье ложки о стакан. И всё. Слово оставалось недоговорённым, но все его понимали. Ты ведь тоже знаешь это ощущение, когда в комнате вроде бы тишина, а смысл уже прозвучал?
Потом меня зацепило другое: эти слова не пришли к нам вчера. Они не свалились вместе с уголовной романтикой, дешёвыми сериалами или, как любят повторять, с татаро-монгольским игом. Нет. Следы русской брани обнаруживаются в очень старых пластах языка, в славянской речи, в берестяных грамотах, в тех местах, где уже не отмахнёшься фразой "ну это поздняя грязь".
Суть, как мне однажды сказал Сергей Павлович, знакомый филолог с седыми висками и манерой объяснять сложное так, будто он наливает тебе чай, проста.
- Слова старше нашего стыда.
Я тогда даже не сразу ответила.
На столе остывала кружка, ложка стукнулась о край блюдца, а мне вдруг стало не по себе. Потому что одно дело считать мат чем-то низким, случайным, почти грязью речи. И совсем другое понять, что за этой грубостью тянется длинная, упрямая история языка.
Первым всплывает самый известный корень, тот самый, из трёх букв. В цензурном виде пусть будет "х**". Если верить лингвистам, от него выросло больше 1200 языковых клише. Представляешь масштаб? Это уже не случайная грубость, а целое словообразовательное дерево, которое разрослось во все стороны.
Сергей Павлович усмехнулся и поправил манжету.
- Если упростить, корень там общеславянский. Очень древний. Первичный смысл связывают с чем-то вроде отростка, побега.
И вот тут начинается самое любопытное.
Когда смотришь на такие объяснения издалека, всё кажется сухой кабинетной наукой. Но стоит присмотреться, и рядом всплывают "хвост", "хворост", "хвоя". Слышишь это шуршание корня? Этот колючий, торчащий смысл? Даже в албанском "hu" значит "кол", а ещё обозначает мужской орган. Не совпадение ради шутки, а след старой языковой памяти.
Мне всегда нравятся такие моменты. Я сразу перестаю смотреть на язык как на школьный учебник. Он становится похож на старый комод, где в одном ящике лежат пуговицы, в другом письма, а в третьем вдруг находится вещь, которую ты вроде бы всю жизнь знала, но ни разу толком не рассматривала.
- И это ещё не всё, - сказал он.
И правда, не всё. Именно этот корень считают самым "продуктивным" в обсценной лексике. В первом издании словаря русского мата зафиксировали 503 клише, фразеологизма, поговорки и пословицы с его участием. А в живой речи их, ясное дело, намного больше.
Тут мне вспомнился дед Артём из деревни, у которого я когда-то проводила лето. Он не ругался матом. Он им разговаривал, как другие разговаривают междометиями. Без надрыва, без бравады, без подросткового желания казаться страшнее, чем ты есть.
- Ты, девка, не спеши, - говорил он, вытаскивая ведро из колодца. - Слово, оно если липнет, потом не отмоешь.
Тогда я не понимала, что он имеет в виду. А сейчас думаю: может, старики и правда чувствовали язык не только ухом, но и телом?
Но если первый корень поражает своей плодовитостью, то второе слово, "п**да", удивляет уже другим. Его происхождение лингвисты связывают с очень древней основой, которая обозначала "седалище", то есть место, на котором сидят. Звучит грубовато, зато честно. Родственные корни видят рядом со словами "сидеть", "седло", "сад". Даже "гнездо" тут вспоминают не случайно: это ведь тоже место, где сидят.
И здесь мне всегда хочется остановиться и посмотреть на слово без нервного хихиканья. Потому что бранный окрас у него появился не сразу. Когда-то оно жило в языке иначе. Не так, как сейчас, когда одно его появление мгновенно меняет тон разговора.
- То есть сначала это было просто слово? - спросила я.
- Почти всегда так и бывает, - ответил Сергей Павлович. - Сначала слово называет. Потом общество решает, что именно называть вслух нельзя.
Самое упрямое доказательство древности тут не теория, а текст. Историки находили это слово в берестяной грамоте, датированной примерно 1140-1160 годами. Представляешь? Тонкая береста, процарапанные буквы, чужая жизнь, давно ушедшая в землю, и вдруг там след того, что мы привыкли считать почти современным, почти уличным.
Слово "б**дь" идёт по другой дорожке. Здесь корень связан уже не с телом, а с ошибкой, заблуждением, блужданием. Старославянское "блѫдъ", древние формы со значением "ошибаться", "сбиваться", "врать". Даже польское "błąd" до сих пор значит "ошибка". И когда это понимаешь, слово перестаёт быть просто оскорблением. Внутри него проступает старый смысл: не только грубая обида, а ещё и человек, сбившийся с пути.
Тяжёлое слово. Но история у него сложнее, чем бытовая злость.
Меня особенно зацепило другое: производные от этого корня какое-то время жили даже в церковнославянских текстах. Не как уличная брань, а как часть книжной речи. А потом, только к середине XVIII века, такие слова начали вытеснять из литературного языка, выталкивать за ограду приличий.
Чувствуешь, как меняется ракурс?
Не язык внезапно испортился. Это общество передвинуло границу дозволенного. И то, что раньше могло быть словом описания, стало словом позора. В одной из берестяных грамот, датируемых 1200-1220 годами, уже встречается форма из этого ряда в живом конфликтном контексте. Значит, переход шёл давно. Не одним указом, не одной книжной реформой, а веками.
А потом мы дошли до четвёртого слова. До "е**ть". И тут я сидела, уставившись в остывающую кружку.
Потому что одно дело услышать, что корень древний. И другое - что его связывают с ещё более старой праиндоевропейской основой со значениями "вступать", "вторгаться", "совокупляться", местами даже "проникать". Из этого же семейства тянутся параллели в других языках: древневерхненемецкие формы, немецкие слова, связанные с входом и проникновением, санскрит, греческие следы.
Сергей Павлович посмотрел на меня и сказал:
- Ты сейчас думаешь, что всё это уже чересчур.
- Я сейчас думаю, что язык страшнее и интереснее людей, которые им пользуются.
Он рассмеялся.
И вот тут меня добили окончательно. Потому что следом всплыл "зефир".
Да, именно так. Тот самый, белый, мягкий, который липнет к пальцам и пахнет ванилью. На первый взгляд между ним и грубым глаголом нет вообще ничего общего. Просто два мира, которые не должны пересекаться даже случайно. Но если копать глубже, через греческие корни, через значения, связанные с заходом, западом и вхождением, языковая цепочка вдруг выводит именно туда. К слову "Зефир", западному ветру. А потом уже и к сладости, лёгкой, воздушной, как этот ветер.
Я тогда молчала несколько секунд.
Потом сказала:
- То есть я сейчас сижу, пью чай и понимаю, что даже зефир язык умеет поставить с ног на голову?
- Не испортить, - мягко поправил он. - Просто напомнить, что слова живут дольше наших приличий.
Вот после этого у меня в голове всё встало чуть иначе. Не в том смысле, что мат надо оправдать, узаконить или тащить в каждую фразу. Нет. Меня и сейчас коробит, когда подросток суёт грубость в речь только потому, что ему хочется казаться взрослее. И так же неприятно, когда человек матерится лениво, как будто без этих слов у него мысль не заведётся.
Но история языка, знаешь, не обязана быть удобной.
Она вообще редко бывает аккуратной. В ней рядом лежат берестяные грамоты и кухонные ссоры, церковные тексты и деревенская речь, древние корни и нынешняя неловкость. И если смотреть честно, большая часть русского мата выросла не на пустом месте и не пришла из чужой тьмы. Она выросла внутри языка. Из старых корней, из телесности, из ошибки, из вторжения, из того, что люди боялись, называли, запрещали и снова произносили.
И, пожалуй, именно это в истории обсценной лексики самое сильное.
Мы прячем эти слова от детей. Мы делаем вид, что приличная речь начинается там, где их нет. Мы морщимся, когда они звучат не к месту. И всё же они сидят в языке так глубоко, что иногда оказываются древнее наших представлений о приличии.
На столе рядом со мной сейчас лежит зефир. Обычный, белый, в сахарной пудре. И я уже не смогу смотреть на него совсем по-прежнему.