Санкт‑Петербург (Ленинград) Моя бабушка, Анна Васильевна, пережила блокаду. Она редко говорила о тех днях, но однажды, когда я была подростком, рассказала то, от чего у меня до сих пор мурашки. Зима 1942‑го. Бабушка, тогда ещё девочка, шла по Невскому — несла хлебную карточку в булочную. Сил почти не было, ноги подкашивались. Вдруг видит: на углу стоит старик в длинном пальто, в шляпе. Смотрит на неё и улыбается. Она бы прошла мимо, но он кивнул ей — мол, иди сюда. Подошла. Он молча достал из кармана горсть изюма — настоящий, тёмный, сладкий — и положил ей в ладонь. «Ешь, — говорит. — И маме отдай. Вы выживете». Бабушка хотела спросить, кто он, поблагодарить — а его уже нет. Оглянулась — никого. Только следы на снегу, и те исчезают. Она донесла изюм домой, разделила с мамой и сестрой. И в тот же вечер им сообщили, что их переводят на работу в пекарню — там хоть какой‑то паёк. Выжили. Бабушка говорила, что это был не просто старик. Что он приходил ко многим — тем, кто должен был выжить.