Я жарила котлеты, когда мама сообщила новость:
— Ты только не нервничай, — начала она.
Я напряглась на слове «только». В моей жизни ничего хорошего после него не случалось.
— А что случилось? — спросила я, отряхивая ладони над раковиной.
Мама перевела взгляд с разделочной доски на меня. Взгляд был такими, какой бывает у людей, которые считают, что приносят важную новость и одновременно заранее знают: за это их будут ненавидеть.
— Даша замуж выходит, — сказала она.
— Я знаю, — ответила я. — Она мне сама говорила, что в августе свадьба. Ну, слава богу, хоть одна из нас…
— Не в августе, — перебила мама. — В июне. Передвинули. И… — она вдохнула. — Жениха ты тоже знаешь.
Я почувствовала, как где‑то под рёбрами что‑то чуть сжалось.
— Мама, — сказала я. — Можно ближе к тексту.
Она поджала губы.
— Это Костя.
Я не слышала больше ничего. Звуки мира остановились.
— Повтори, — попросила я.
— Костя, — сказала мама быстрее, словно от этого станет легче. — Константин. Ну… твой Костя.
Мой Костя.
Моему Косте восемь лет назад на кухне этой же квартиры принадлежала надпись на холодильнике: «Катя, любимая, я задержусь сегодня».
Я тогда ещё удивилась, что он написал «Катя», а не «Катюшка». Меня всегда раздражало уменьшительное, а ему, наоборот, нравилось.
Последний раз я видела его на пороге ЗАГСа.
Он уходил со словами «я не готов».
Костя.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
— Она вчера приходила, — ответила мама. — Сказала. Показала кольцо. Свадьба в июне, числа двадцать второго. Нас пригласили. И тебя тоже.
Я опёрлась ладонями о стол.
— Меня, — уточнила я.
— Конечно, тебя, — мама вскинула руки. — Ты что, думаешь, она совсем без совести? Она ждала, пока ты первая выйдешь замуж. Ты же всё время говорила…
— Я очень много чего говорила, — перебила я. — Чаще всего глупости.
Мама замолчала.
Я тоже.
Мне тридцать девять.
Меня зовут Катя — Екатерина Алексеевна по паспорту, но в семье я всегда была просто Катя. Старшая дочь, надежда семьи, первая студентка, первая, кто «выйдет нормально замуж», как говорила бабушка.
Даша — младше на пять лет. Она честно ждала пока старшая свою жизнь устроит. Ждала‑ждала — и в итоге обручальное кольцо на пальце у неё.
— И как ты? — осторожно спросила мама.
Я села на табуретку.
— Нормально, — сказала я.
Это было неправдой.
— Катя…
— Мама, — перебила я. — Давай без «ты уже взрослая, пора понять», ладно? Я всё понимаю. Екатеринбург — город маленький, людей немного. Логично, что мой бывший когда‑нибудь на ком‑то женится. Логично, что они могли встретиться. Всё логично.
Я говорила чуть быстрее, чем обычно, и это меня саму раздражало.
— Но… — подсказала мама.
— Но почему именно Даша, — честно спросила я. — Да. Это вопрос.
Мы помолчали.
— Ты же сама говорила, что не держишь на него зла, — сказала мама. — Сколько раз ты рассказывала, что всё к лучшему, что спасибо ему за то, что тогда остановился, что иначе вы бы мучились. Ты хвалила его за честность, помнишь?
Я помнила.
Мне потом чуть ли не аплодировали подруги: «Вот это сила! Вместо того, чтобы рыдать в подушку, она ещё и ему спасибо говорит».
Они не видели, как я рыдала в подушку ночами, поэтому для них картинка была хорошей: взрослая, мудрая женщина, которая отпустила и пошла дальше.
— Говорила, — сказала я. — И не вру. Я правда не держу на него зла. Тогда — нет. Сейчас немного другая ситуация.
— Какая? — мама выключила сковороду, иначе котлеты бы просто сгорели. — Что он выбрал сестру? Или что он вообще смог кого‑то ещё полюбить?
Это было жестоко.
И попало точно.
Я усмехнулась.
— Спасибо, мама, — сказала я. — А ты как будто не хотела меня ранить.
— Я хочу, чтобы ты подумала головой, — строго сказала она. — Костя не твой мужчина. Уже давно. Ты сама так решила. Или ты сейчас хочешь сказать, что сидела все эти годы и ждала, что он одумается?
Я сжала зубы.
— Нет, — ответила я. — Не ждала.
И это было правдой.
Я не ждала его.
Я просто никого другого не впускала до конца.
Даша позвонила вечером.
Из вежливости или по настоянию мамы — не знаю. Мама, конечно, могла сказать: «Ты сама скажи сестре, не перекладывай на меня». Могла сама набрать мой номер и поставить на громкую связь. Могла — я знала её методы.
Телефон завибрировал, когда я сидела на диване с ноутбуком на коленях и делала вид, что пишу отчёт. На экране высветилось «Дашка».
Я вздохнула, отложила ноутбук.
— Алло.
— Кать… — голос у неё был тот самый, детский, каким она просила у меня когда‑то взять её на дискотеку «хоть на пять минут». — Ты знаешь уже, да?
— Мама сказала, — ответила я. — Поздравляю.
— Спасибо, — выдохнула она. — Я… долго думала, как тебе сказать. Всё выглядело так, как будто мы это скрывали. А мы… не скрывали. У нас всё быстро как‑то вышло.
«Быстро» — забавное слово, когда речь идёт о человеке, с которым ты прожила три года и едва не расписалась. А потом ещё восемь лет после этого училась дышать.
— Как вы познакомились? — спросила я.
— Случайно, — сказала Даша. — В общем, он пришёл в банк, я его сначала даже не узнала. Постарел… — она осеклась. — Ну, ты понимаешь.
— Я понимаю, — сказала я и удивилась, как спокойно это прозвучало.
— Мы разговаривали, — продолжала она. — Сначала просто, как с клиентом. А потом он зашёл ещё раз. И ещё. Потом мы случайно встретились в кафе. Он спросил, как ты. Я сказала… — она вздохнула. — Я сказала, что у тебя всё хорошо, что ты молодец. И что давно живёшь своей жизнью. Это правда, Кать.
Я молчала.
— Потом он перестал заходить как клиент, — сказала Даша. — Стал заходить как… ухажер. Мы стали пить кофе. Я думала, что это просто… ну, мы старые знакомые. А потом в какой‑то момент поняла, что… — она запнулась. — Что мне с ним хорошо. Без игры. Я этого больше всего боялась, если честно.
Эти слова больно кольнули.
— Я знаю, что ты сейчас можешь сказать. Что я у тебя «увела». Что я молодая, ты старая… — она сама нервно рассмеялась. — Хотя всего пять лет разницы, какая старость… Я просто… ты первая. Всегда. Во всём. А теперь… как будто я забрала у тебя что‑то твоё. Я не хотела этого.
— Ты у меня ничего не забирала, — произнесла я. — Костя — не вещь. И не приз. Он человек. Со своими странностями.
Мы помолчали.
— Я не хочу тебя терять, — сказала Даша вдруг. — Ни из‑за него, ни из‑за свадьбы. Я всю жизнь на тебя равнялась. И если ты сейчас скажешь, что не придёшь… — голос её задрожал. — Я всё равно выйду за него. Но у меня на всех свадебных фото будет дырка там, где должна быть моя сестра.
Я закрыла глаза.
Эта фраза попала точно туда, где у меня всё чётко: ответственность, «не подвести», «не быть причиной чужой боли».
— Ты понимаешь, что для меня это не просто праздник, — сказала я. — Это… — поискала слово. — Это напоминание. Очень яркое. О том, что я не дошла туда, где ты окажешься.
— Я знаю, — прошептала Даша. — И оттого мне ещё хуже. Но если ты придёшь, это будет не про меня и не про него. Это будет про нас. Про то, что мы всё ещё сёстры, а не соперницы. Я… наверное, эгоистка, что прошу.
Я услышала, как она всхлипнула.
Я никогда не умела выдерживать Дашины слёзы.
Даже в детстве, когда ей было пять, а мне — десять, и она роняла любимую куклу, я бросалась вытирать ей слёзы, даже если сама только что из‑за этой куклы с ней ругалась.
— Кать, — сказала она. — Если помнишь хоть что‑то хорошее про нас до Кости… подумай, ладно?
Я молчала.
— Ладно, — выдохнула наконец. — Я подумаю. Обещаю.
— Спасибо, — сказала она. — Я тебя люблю.
— Я тоже, — ответила я автоматически.
Повесила трубку.
Ночью я не спала.
Лежала, уставившись в потолок, и мысленно перематывала время назад.
Мне было двадцать девять, когда мы с Костей впервые пришли в ЗАГС. Не подавать заявление — просто посмотреть. Как дети перед входом в парк аттракционов: сначала оценивают высоту горки, только потом решаются.
Я тогда была уверена: если мы уже дошли до ЗАГСа в таком формате, то дойдём и расписаться. Мы жили вместе уже два года.
Потом было это знаменитое утро перед свадьбой, за день до росписи, когда он сидел на табуретке на кухне, держал голову руками и говорил:
— Я не готов. Я тебя не люблю так, как надо. Я не хочу врать.
Я ушла.
С тех пор я много раз рассказывала эту историю так, чтобы в ней я выглядела сильной.
«Я тогда ему ещё спасибо сказала, что остановился, — говорила я подруге Лене. — Лучше так, чем через пять лет с детьми, ипотекой и любовницей»
Лена кивала и поднимала за меня бокал.
Сейчас, лежа в темноте, я честно призналась себе: в тот момент я думала не «спасибо», а «исчезни». Потом — «ладно, живи, но без меня».
Теперь он будет жить с моей сестрой.
И мне предлагали на это посмотреть.
Утром я пошла к Лене.
Она жила в соседнем подъезде — мы так распределили: будем жить рядом и спасать друг друга кофе и юмором, пока не обзавелись семьями.
Лена была младше меня на два года, не так близка к моей семье, а значит — могла смотреть со стороны.
Она открыла дверь в халате, с чашкой кофе в руке.
— У тебя лицо человека, которому вручили повестку в суд, — сказала она.
— Почти, — сказала я. — Даша выходит замуж.
— Я знаю, — кивнула она. — Мама мне вчера звонила.
— За Костю, — добавила я.
Лена зависла на полсекунды.
— За какого Костю? — спросила осторожно. — Не за того ли, который… ну…
— За того, — сказала я.
Она молча ушла на кухню, поставила ещё одну чашку, налив туда втрое больше кофе, чем обычно.
— Садись, — приказала. — Это разговор надолго.
Я села.
— Ты в обморок не упала? — уточнила она.
— Нет, — сказала я. — У меня, кажется, другой режим — «кипеть изнутри».
— Понятно, — Лена сделала глоток из своей чашки. — Что решили?
— Ничего, — честно сказала я. — Даша попросила подумать. Мама — тоже. Они обе разговаривали со мной осторожно.
Лена хмыкнула.
— Непростая ситуация, — сказала она. — Вопрос в том, хочешь ли ты идти?
Я уставилась в кружку.
— Хотела бы, — честно призналась. — Но понимаешь… — я подыскивала слова. — Если я не приду — я сохраню свою гордость. Но потеряю сестру. Если приду — потеряю гордость. Но, может быть, что‑то сохранилось.
— А ты уверена, что гордость — то, что тебе сейчас нужно больше всего? — тихо спросила Лена.
Я задумалась.
Лена усмехнулась.
— Слушай, — сказала она. — Давай по‑простому. Ты его всё ещё любишь?
Я вздрогнула.
— Нет, — сказала после паузы. — Не так. Я люблю себя той, какая была с ним. Моложе, легче, глупее. Иногда по ней скучаю. Но его… — я покачала головой. — Его я не знаю. Я его восемь лет не видела.
— Значит, смотреть на него и сестру будет больно, — подытожила Лена.
— Ты слишком умная, — вздохнула я. — Это раздражает.
— Я просто уже смотрела на своих бывших с новыми тётками, — сказала она. — И поняла одну вещь: видеть их счастливыми без меня — неприятно. Но гораздо хуже — чувствовать, что я сама себе не разрешаю быть счастливой без них. Понимаешь?
Я подумала.
Понимала.
— Придёшь? — спросила Лена.
— Не знаю, — сказала я. — Но если приду — хочу заранее быть готовой.
— Я поеду с тобой, — сказала Лена. — Если хочешь.
Я посмотрела на неё.
— Это же как минимум сто километров, — сказала я. — И куча родственников. Ты им никто.
— Зато тебе — кто‑то, — ответила она. — А мне скучно по выходным.
И я вдруг впервые за эти сутки улыбнулась.
До свадьбы оставалось два месяца.
Два месяца, чтобы решить, кем я хочу быть в этой истории.
Жертвой, которая в очередной раз «всё отдала младшей».
Обиженной, которая «принципиально не прощает».
Или женщиной, которая пришла на свадьбу своего бывшего жениха к своей сестре — не чтобы посыпать голову пеплом, а чтобы закрыть книгу до конца, а не оставлять её недочитанной на полке.
Я не знала, получится ли у меня…
Продолжение