Глава 3. Слепок голоса
I. За дверью
За дверью стояла тишина.
Нет, не та тишина — спрессованная, пассивная, что заполняла дом последние семь лет. Эта тишина была живой. Она слушала. Максим ощущал затылком, лопатками, каждым волоском на предплечьях, как с той стороны, отделённое лишь тремя сантиметрами рассохшейся сосны, находится НЕЧТО и ждёт, когда он ответит.
Голос матери — или того, что говорило её голосом — больше не повторял требований. Одного раза хватило, чтобы Максим перестал дышать. Лёгкие горели, сердце грохотало где-то в гортани, но он не мог заставить себя даже всхлипнуть. Потому что мать умерла. Он видел, как гроб опускали в яму, как комья рыжей глины забарабанили по крышке, как рабочие залили бетонное основание под будущий памятник. Никакой голос, даже самый искусный, не мог воспроизвести эти интонации — чуть гнусавые, с картавой «р», с особенной манерой растягивать гласные на концах фраз.
Это знание — что за дверью звучит невозможное — парализовало его вернее любого заклинания.
А потом ручка повернулась. Медленно, со скрежетом давно не смазанного механизма. Задвижка щёлкнула, отходя в паз, и дверь начала открываться.
Максим попятился, не отрывая глаз от расширяющейся щели. Света в коридоре не было, только синеватый ореол от его монитора, который выхватывал из мрака фрагменты: край дверного косяка, выщербину на плинтусе, чью-то ногу.
Нога в чёрной брючине и чёрном ботинке — старомодном, без шнурков, на толстой подошве. Ботинок стоял на пороге совершенно неподвижно. За ним угадывалась вторая нога, но дальше свет не добивал, и всё остальное тонуло в чернильной темноте коридора. Фигура замерла, словно тоже изучала Максима. Или ждала приглашения.
— Ты… — начал Максим хрипло, но голос сорвался, превратившись в сипение. Он сглотнул, попытался снова: — Ты не она.
Темнота за дверью шевельнулась. Не сама фигура — она оставалась статичной, как манекен, — а тьма вокруг неё, словно тени, стекающиеся к центральной точке. И из этой сгустившейся черноты снова выплыл голос. Материнский. Но теперь он исходил не из головы Максима, не из динамиков компьютера. Он шёл от самой фигуры, откуда-то изнутри, как будто говорило не горло, а сама диафрагма.
— Садись, Максим. И пиши.
Он не двинулся. Тело будто приросло к половицам. Тогда фигура сделала шаг в комнату, и монитор, единственный источник света, предательски мигнул, будто его напряжение скакнуло.
В этом мигании Максим успел разглядеть деталь: пальто. То самое чёрное пальто, описанное в прологе. С маленькими металлическими пуговицами в два ряда, с подпалиной на левом рукаве (от утюга? от кислоты?), с воротником, поднятым так высоко, что лица за ним не было видно вовсе. Только чернота. Абсолютная, матовая чернота там, где должно находиться человеческое лицо.
— Я пришёл диктовать, — произнесла фигура материнским голосом, хотя теперь уже было понятно: это не мать. Это нечто иное, принявшее её форму, как принимает форму воды пустой стакан. — Ты ведь не думал, что соавторство — это переписка в чате? Нет. Я буду стоять здесь и диктовать, а ты будешь записывать. Мы начнём сегодня. Мы сделаем тебя великим. Или мёртвым. Одно из двух. А может, и то и другое сразу.
Максим, пятясь, задел край стола. Бедро прострелило болью, в висках застучало. Он вдруг остро, до тошноты осознал, что весь этот кошмар — не сон. Сны кончаются, когда становится слишком страшно. А здесь страх только нарастал, и пробуждение не наступало.
— Зачем тебе я? — прошептал он. — Ты пишешь лучше меня.
Фигура качнулась, и Максим готов был поклясться, что от неё пахнуло склепом — не гнилью, а сухой, вековой пылью, как от старых книг, которые никто не открывал десятилетиями. Воздух стал плотным, спёртым.
— Затем, что я не могу писать, — ответила фигура. И в это мгновение голос матери исчез. Его заменил другой — низкий, скрежещущий, полный эха, словно он рождался не в лёгких, а в глубокой каменной шахте. — Я могу только диктовать. А записывать должен кто-то живой. Таковы правила. Ты — мои руки. Я — твой талант. Разве не этого ты хотел? Разве не молил всех богов — "дайте мне написать хоть что-нибудь"? Я здесь. Я дам. Садись.
II. Слепок голоса
Максим не понял, как оказался в кресле. Ноги подломились сами — или это чья-то воля подтолкнула его в грудь невидимой рукой? Сиденье, ещё хранившее тепло его тела, теперь казалось ледяным. Монитор горел прямо перед ним, пустой файл всё так же ждал текста.
Фигура в чёрном пальто встала за его спиной. Максим физически ощутил её присутствие — не как тепло, а как холод, как отсутствие, как вырезанный кус пространства. В отражении монитора он видел её силуэт: высокий, бесформенный, с провалом лица. И больше он не оглядывался. Боялся, что в этот раз лицо появится. Или того хуже — что из этой черноты на него взглянет его собственное, только мёртвое.
— Пиши, — продиктовала фигура. — Глава третья. "Сосед".
Пальцы Максима легли на клавиатуру. Он собирался сопротивляться — хотя бы не печатать, хотя бы оставить экран пустым. Но тело предало его. Руки дрогнули и начали набирать текст, и этот текст не был его собственным.
«Соседа звали Игорь Степанович. Он жил через дорогу в покосившемся доме с синим забором и держал трёх кур и одного петуха, который кричал по утрам с особенной, истерической злобой. Максим ненавидел этого петуха всеми фибрами души — за то, что тот посмел быть живым, когда сам Максим чувствовал себя дохлым...»
Он печатал и не мог остановиться. Слова вливались в него откуда-то извне — не через уши даже, а напрямую в моторную кору головного мозга, минуя сознание. Мысли соавтора прорастали сквозь его пальцы. Он чувствовал, как текст пульсирует в кончиках пальцев, как стучат клавиши — не его ритмом, а ритмом того, кто стоял за спиной.
А соавтор продолжал диктовать. Голос звучал в такт ударам сердца Максима — или это сердце подстроилось под голос?
«...Игорь Степанович пил. Когда-то он работал на железной дороге, потом вышел на пенсию и постепенно превратился в то, чем стал — в оболочку человека, наполненную спиртом и одиночеством. Максим иногда встречал его в магазине. Тот всегда брал "Столичную", чёрный хлеб и плавленный сырок. И смотрел на Максима с какой-то жуткой, завистливой тоской. Словно знал, что Максим — труп не в меньшей степени, чем он сам, просто ещё не осознавший этого...»
Строчки бежали по экрану. Максим читал их и не узнавал — но в то же время понимал: это правда. Так он и думал о Степановиче. Только никогда не облекал в слова. Соавтор вытаскивал из него то, что Максим хоронил даже глубже, чем стыд за похороны матери.
Внезапно голос смолк. Пауза повисла в комнате такая густая, что Максим слышал собственный пульс. Курсор на экране перестал мигать — замер, словно прислушиваясь.
— Теперь самое главное, — произнесла фигура уже не скрежещущим, а вкрадчивым, почти интимным шёпотом. — Концовка. Запиши.
И Максим записал. Слова обрушились на него лавиной — яркие, детальные, беспощадные.
«Игорь Степанович умер через двое суток после того дня, как Максиму приснился сон о кошке. Кошку он видел во сне — рыжую, облезлую, с перебитой лапой. Она сидела на пороге дома соседа и смотрела на Максима человеческими, полными ужаса глазами. А потом бросилась под колёса "Газели", которая везла хлеб в сельпо. Проснувшись, Максим выглянул в окно и увидел у дома Степановича скорую. Сосед умер во сне, лицом вниз, в миске с остатками плавленного сыра. Позже врач сказал — инсульт. Но Максим знал: не инсульт. Это он его убил. Своим сном. Своей книгой. Своим воображением, которое не умело создавать, но умело разрушать».
Максим закончил печатать и замер. Пальцы дрожали над клавишами. Он перечитал последний абзац. Двое суток. Инсульт. Миска с плавленным сыром. Игорь Степанович действительно умер три года назад. И всё совпадало — каждая деталь, кроме...
Кроме того, что Максим никогда не рассказывал о сне с рыжей кошкой. И о том, что в ночь перед смертью соседа он действительно проснулся в холодном поту, с ощущением чужой гибели на руках.
Он поднял голову и встретился взглядом с собственным отражением в мониторе. Лицо в экране было бледным до зелени. Глаза — две чёрные дыры. А за плечом — чёрное пальто, два ряда пуговиц и безликая, слепая маска небытия.
— Вот видишь, — прошептала фигура. — Ты не просто так потерял способность писать. Ты боялся. Ты всегда знал, что твои слова убивают. А теперь мы будем делать это вместе.
III. Голос на плёнке
Максим не помнил, сколько прошло времени. Фигура исчезла. Или ему показалось, что исчезла — он больше не оглядывался, просто сидел, уставившись в экран, где светился готовый текст. В какой-то момент ночь за окном начала сереть, и он услышал робкое чириканье первой утренней птицы.
Тогда он встал — ноги затекли и не слушались — и подошёл к стулу, на котором лежал старый диктофон. Катя когда-то подарила его для интервью, но Максим использовал его только раз — записывал шум озера для какого-то давно забытого подкаста. Сейчас он взял диктофон в руки, повертел и включил запись. Зачем? Он сам не знал. Возможно, чтобы проверить, не сошёл ли он с ума.
— Говори, — сказал он в микрофон. — Кто ты? Что ты такое?
Тишина. Плёнка крутилась вхолостую, записывая только его дыхание и далёкий стук капель о подоконник (когда начался дождь?). Максим уже собирался выключить устройство, когда заметил, что индикатор записи мигает красным. А на счётчике времени бегут цифры. Это значило, что плёнка пишет.
Он нажал «воспроизведение» — и услышал не свой вопрос.
Из динамика плыл голос. Не материнский, не скрежещущий — другой, третий. Женский, молодой, с лёгкой хрипотцой, как у певицы из прокуренного джаз-бара. Он читал текст. Тот самый, который Максим только что напечатал под диктовку. Но с вариациями — словно кто-то правил рукопись на ходу, меняя прилагательные, добавляя новые детали.
— ...Игорь Степанович пил не "Столичную", — произнёс голос, — а дешёвый "Виноградный день", от которого у него тряслись руки. И кошка была не рыжая, а белая с чёрным пятном на спине. Ты напутал, Максим. Будь внимательнее. Слова не терпят неточности.
Он смотрел на диктофон, и его бил озноб. Плёнка была пуста. Когда он записывал вопрос, в комнате никого не было. Но голос звучал — не в голове, а из динамика, с характерным шипением и потрескиванием старой плёнки.
— Кто ты? — снова спросил Максим, но теперь уже у самого диктофона.
И диктофон ответил. Тем же голосом, без пауз и колебаний:
— Я — то, что выходит из тебя, когда ты пишешь. Я — твой слепок, твой оттиск на реальности. Ты называешь меня соавтором. Но на самом деле я — ты. Только мёртвый.
В динамике что-то щёлкнуло, и запись оборвалась. Счётчик остановился на цифре 33:33. Тридцать три минуты и тридцать три секунды. Максим смотрел на эти цифры, и в груди расползался холод. Тридцать три — возраст Христа. Возраст, в котором он написал свой первый и последний роман. И возраст, в котором, по всем ощущениям, он умер.
Он медленно положил диктофон на стол. Экран монитора всё ещё светился. На нём, под текстом третьей главы, появилась приписка:
К.Т.: «Хорошая работа. Глава 3 готова. Но у нас ещё двадцать две на очереди. Ты выдержишь темп, Максим? Или мне найти нового соавтора?»
Максим закрыл лицо руками и впервые за многие годы закричал — глухо, без слёз, в ладони. Потому что ответ был очевиден. Нового соавтора не будет. Он — последний. И книга будет написана, даже если для этого ему придётся развоплотить собственную жизнь до последней буквы.
Подписывайтесь на дзен-канал Das ist fantastisch-это фантастика и не забудьте поставить лайк))