Борька пропал с полянки, где он был навязан, ещё засветло. Манефа Степановна обнаружила это в восемь вечера, когда пошла его забирать на ночь, нашла пустую верёвку и привычно махнула рукой.
Не первый раз. Найдётся.
Борька действительно всегда находился. То у Петровича в малине, то за прудом, то однажды на крыльце сельсовета, где сидел с таким видом, будто ждал приёма. Манефа каждый раз грозила пальцем, говорила «ирод», давала капусты. Борька жевал без раскаяния.
В этот вечер он не нашёлся. Но это выяснится позже.
***
Именины у Петровича
У Петровича были именины. Самые настоящие, с холодцом, который он варил сам и которым страшно гордился.
На столе были огурцы из собственного огорода, с пирогами, которые испекла жена Петровича Антонина, и с графином мутноватого самогона, про который Петрович всегда говорил: «Чистый. Проверен».
Собралось человек восемь. Пришли соседи, пришёл фельдшер Семёныч, пришёл сам дядя Коля — Николай Иванович, пятидесяти четырёх лет, военный на пенсии, а ныне - слесарь, человек немногословный и основательный.
Дядя Коля сел за стол, попробовал холодец и сказал: «Хорош».
Это был развёрнутый комплимент. Петрович расцвёл.
Пили умеренно. Пели немного. Потом ещё пили. Потом Семёныч рассказал историю про пациента, которая была смешная, но неприличная, и все смеялись, глядя на Антонину, а Антонина делала вид, что не слышит, и подкладывала пирог.
Пирог был с капустой. Хрустящий снаружи, мягкий внутри, с маслом и луком, от которого шёл пар. Дядя Коля съел три куска. Потом подумал и съел четвёртый.
В половине двенадцатого Николай встал, поблагодарил хозяев и пошёл домой.
На улице было темно, тепло и тихо. Август. Пахло травой и чем-то сладким — то ли ночными цветами, то ли соседской антоновкой, которая как раз доходила. Дядя Коля постоял у калитки, поглядел на небо и принял решение.
Через кладбище короче.
***
Неудачно сократил путь
Он ходил этой дорогой сто раз. Может, двести. Кладбище деревенское, маленькое, огороженное металлической сеткой с покосившимся штакетником поверху. От него до дядиколиного дома было минут семь, а в обход — все двадцать. Дядя Коля давно приметил место у дальнего угла, где сетка снизу отошла от столба и легко поднималась.
Пролезть можно было без труда, а дальше наискосок через ряды прямо к воротам.
Бабки ругались. Говорили — нехорошо, могилы потревожишь. Дядя Коля на суеверия не обращал внимания. Зато какой крюк срезать. Дорога была привычная, понятная и ночью ничуть не страшнее, чем днём.
Так он думал.
Дядя Коля нашёл свой угол, приподнял сетку и пролез. Двинулся по знакомой тропке наискосок. Луна светила так себе — за облаками. Под ногами шуршала трава.
Могилы он знал почти все.
Вот Фроловы, трое. Вот бабка Матрёна с оградкой из синих металлических трубок. Вот безымянный угол, где по давней деревенской традиции хоронили тех, кто был ниоткуда. Тропка шла между рядами, и дядя Коля шёл по ней ровно, не торопясь.
Он не заметил, что тропка чуть сдвинулась.
Свежая яма была вырыта с вечера — копари постарались загодя, чтобы в воскресенье приехать к готовому. Края ровные, глубина правильная. И прямо на привычном пути дяди Коли.
Дядя Коля шагнул.
И провалился.
Не сразу понял, что произошло. Сначала была темнота и ощущение, что земля куда-то делась. Потом — удар. Не сильный, яма не такая, уж и глубокая. Для падения довольно нетрезвого человека.
Он упал на ноги, устоял, и некоторое время просто стоял и моргал. А, вот, для того, чтобы покинуть эту злосчастную будущую могилу, она оказалась доврольно большой.
Края вырытой ямы, к тому же, осыпались, как только дядя Коля пытался ухватиться за них.
Земляные стены. Сверху прямоугольник неба — серого, с редкими звёздами.
«Ну», — сказал дядя Коля.
Это означало приблизительно следующее: ситуация неприятная, но не катастрофическая, сейчас разберёмся. Он пощупал стены. Земля. Попробовал подпрыгнуть — безуспешно. Попробовал упереться ногами и руками, как лаз по трубе, — не получилось, рукам не за что зацепиться, земля осыпалась. Постоял, подумал.
Было тихо.
Пахло землёй и чем-то ещё — тем особым запахом свежей глины, который ни с чем не спутаешь.
А потом из темноты под ногами что-то шевельнулось.
***
Неожиданная встреча
Дядя Коля замер.
Шевелилось слева. В яме. Рядом с ним — что-то живое, тёплое, большое. Он не видел его, только чувствовал — лёгкое движение воздуха, тепло, запах.
Потом это что-то вздохнуло.
Дядя Коля был человеком неробким. Служил в армии до пенсии, лет семь проработал в слесарном цехе, пережил девяностые и один раз вытащил соседского мальчишку из-под трактора. Страху в нём было немного, и он это знал.
Но тут.
Стоишь в яме. Ночь. Кладбище. И что-то дышит.
Дядя Коля медленно, очень медленно стал отодвигаться к стене.
А потом Борька заорал.
Борька умел орать. Это было одним из немногих его очевидных талантов. Он орал на рассвете, орал в полдень, орал когда хотел есть и когда не хотел, орал когда ему было скучно. Орал громко, протяжно, с надрывом, так что стёкла дребезжали. Манефа говорила, что сосед за полем один раз позвонил и спросил, всё ли в порядке.
В яме в полночь это звучало иначе.
Дядя Коля не помнил потом, что именно он подумал в ту секунду. Не помнил, потому что думать не успел — тело среагировало раньше головы. Он заорал в ответ.
Громко. Очень громко.
Борька от неожиданности заорал ещё громче.
Дядя Коля — ещё.
Потом они орали вместе, не давая друг другу паузы, перебивая, нарастая. Борька кричал то, что кричат козлы в минуту крайнего изумления. Дядя Коля кричал что-то не вполне членораздельное — что-то среднее между «помогите» и просто звуком, который сам вырывается, когда человеку очень нехорошо.
***
Зинаида не спала.
Она вообще редко дожилась спать раньше, чем возвращался муж, — не потому что беспокоилась, а потому что не могла уснуть при включённом телевизоре, а выключать его до прихода мужа не хотела. Она сидела на кухне, пила чай и слушала, как в телевизоре что-то обсуждают.
Крики она услышала в четверть двенадцатого.
Замерла. Прислушалась.
Орали точно с кладбища. Двое. Один тянул длинно и надрывно, второй — отрывисто, с паузами. Оба — громко. И что-то отдалённо напоминало мужнин голос.
Зинаида поставила чашку, надела резиновые сапоги прямо на носки, взяла фонарь и вышла.
Она шла через огород быстро, фонарь прыгал в руке, жёлтый круг прыгал по грядкам. За огородом начинался пустырь, за пустырём — штакетник кладбища.
Орать не перестали.
За ней потянулись соседи. Первым выскочил Федька с нижней улицы — молодой, в майке и трениках, с телефоном в руке. За ним — его мать, Клавдия Никитична, в пальто поверх ночной рубашки. Потом Семёныч, который ещё не дошёл до дома после именин и развернулся на крики. Потом ещё двое мужиков, имена которых история не сохранила, зато оба пришли с лопатами — на всякий случай.
Манефа Степановна выбежала последней, в платке набок, с фонарём в одной руке и чем-то неопределённым в другой.
— Борька! — кричала она на бегу. — Борька, ирод, это ты?
Из ямы отвечали неразборчиво.
***
Зинаида увидела их первой.
Навела фонарь вниз — и замерла.
В яме стоял дядя Коля. Плечом к плечу с ним стоял Борька — серый, с философской бородой, с видом существа, которое всё правильно понимает и ничему не удивляется. Оба смотрели снизу. Оба молчали. Кажется, за последние несколько минут они успели друг с другом познакомиться и теперь просто ждали развязки.
— Коля, — сказала Зинаида.
— Ну, — ответил дядя Коля.
Пауза была долгой.
— Это козёл, — сообщил дядя Коля.
— Вижу.
— Живой.
— Вижу, говорю.
Сзади подбегали с фонарями, гремели лопатами, спрашивали наперебой. Манефа Степановна протолкалась вперёд, посветила в яму и схватилась за сердце.
— Борька! Живой! Господи, живой!
— И я живой, — сказал дядя Коля.
— Ой да конечно, конечно, — закивала Манефа, не отрывая взгляда от козла.
Семёныч достал телефон и посветил ярче. Потом убрал телефон и посмотрел на Зинаиду. Зинаида посмотрела на Семёныча.
— Верёвку давайте, — сказал Семёныч.
Верёвки при себе не оказалось ни у кого. Один из мужиков с лопатами предложил снять ремень, второй сказал, что лучше использовать лопату как опору. Спорили минуты три. Дядя Коля стоял внизу и слушал молча.
— Сначала его, — сказал он наконец и кивнул на Борьку.
Козла доставали всем миром. Борька не помогал, но и особо не сопротивлялся — дал взять себя за рога, подпихнули снизу, потянули сверху, он вышел наружу с достоинством, как будто именно так и было задумано. Манефа Степановна прижала его к себе и что-то говорила ему на ухо.
Потом вытащили дядю Колю.
Он вылез, отряхнул колени, выпрямился. Вокруг стояло человек десять с фонарями. Светили снизу, сбоку, один Федька — прямо в лицо. Все молчали. Где-то за спиной Манефа Степановна тихо причитала.
Дядя Коля оглядел всех.
— Ну, — сказал он.
Это могло означать: «спасибо, расходитесь» или «видели — и хватит» или просто «всё».
Зинаида взяла его под руку. Пошли домой.
***
Дома после кладбищенских приключений
Она поставила чайник, не говоря ни слова. Достала варенье — смородиновое, тёмное, прошлогоднее. Нарезала хлеб. Дядя Коля сел за стол, положил руки перед собой и смотрел на клеёнку.
Чайник закипел.
— Завязываю, — сказал дядя Коля.
Зинаида налила чай. Поставила перед ним кружку. Придвинула варенье.
— Давно пора, — сказала она.
Больше про это не говорили.
Он пил чай медленно, грел руки о кружку. За окном было тихо. Август. Пахло ночью и немного яблоками с соседской антоновки. Где-то далеко за огородом гавкнула собака — один раз, лениво, просто чтобы обозначить присутствие.
Дядя Коля завязал.
И слово своё держал — что правда, то правда.
А Борька через три дня снова сорвался с привязи на поле. Манефа нашла пустую верёвку, посмотрела на неё, вздохнула и пошла искать.
***
А у вас в семье есть история, которую рассказывают на каждом застолье — и каждый раз смеются, как в первый раз? Поделитесь в комментариях.
Дома всегда найдётся повод поставить чайник и достать варенье. И пока он закипает, самое время почитать ещё одну историю с нашей кухни. Рецепт пирога с капустой — такого, как у Антонины, слоёного и с маслом — ждёт вас в одной из следующих статей. Заходите.