Я раскладывала вещи в чемодан уже час. Олеговы футболки лежали слева, мои платья справа. Между ними — дорогая мне косметичка, купленная специально для этого отпуска. Мы не были нигде вдвоём уже три года. Три года. Сначала ремонт, потом кредиты, потом это дурацкое наследство, которое забрало все нервы.
Олег зашёл в спальню с кружкой чая. Он выглядел уставшим. Последние две недели он оформлял документы на квартиру дяди. Дядя умер внезапно, инфаркт. Но перед смертью успел подписать дарственную на Олега. Квартира в центре, две комнаты, хорошее состояние. Я тогда обрадовалась. Думала, теперь мы вздохнём свободнее. Ошиблась.
— Ир, ты паспорт положила? — спросил он, садясь на край кровати.
— Да. И твой тоже. Билеты на почте, я всё распечатала.
— А маме мы сказали, что уезжаем?
Я замерла. Этот вопрос он задаёт каждый раз перед любой поездкой. Даже перед командировкой на два дня.
— Олег, мы говорили об этом. Мы сказали ей, что заняты на работе. Мы едем вдвоём. Это наш юбилей — пять лет.
— Я знаю, но она может обидеться.
— Пусть обижается. Нам нужно отдохнуть без свидетелей.
Олег вздохнул, допил чай и поставил кружку на тумбочку. Я видела, что он хочет что-то добавить, но сдерживается. В такие моменты я его ненавижу. Не сильно, а так, щемяще, по-бабьи. За то, что он никогда не может сказать матери нет. Я повернулась к чемодану и начала застёгивать молнию. В этот момент в прихожей громыхнуло. Ключи повернулись в замке. Я узнала этот звук. Тяжёлая связка с брелоком в виде кота. Валентина Петровна.
Дверь хлопнула. Металлический звук ударил по ушам. Я посмотрела на Олега. Он побледнел. Прямо на глазах его лицо стало серым. Он не встал. Не пошёл встречать. Просто сидел и смотрел в пол с видом приговорённого.
— Олежка! Ты дома? — голос свекрови разнёсся по коридору.
— Да, мам, — ответил он еле слышно.
Я выдохнула и вышла из спальни. Валентина Петровна стояла в прихожей и снимала пальто. Ей шестьдесят два, но она выглядит на все семьдесят. Седая, тяжёлая, с мешками под глазами. Она никогда не красится и считает, что женщины, которые это делают, «ищут мужиков». Она сняла пальто, повесила его на плечики и только потом заметила открытый чемодан в спальне. И тут её лицо преобразилось. Глаза стали злыми и живыми одновременно.
— Это что? — спросила она, кивая в сторону спальни.
— Чемодан, мам, — ответил Олег, наконец поднимаясь.
— Я вижу, что чемодан. Вы что, на юга собрались?
— Мы едем в Сочи, — сказала я как можно спокойнее. — На пять дней. У нас годовщина.
Свекровь прошла на кухню, не снимая домашних тапок, в которых пришла с улицы. Она всегда так делает. Говорит, что резина чистую. Я проверила однажды — подошва была в песке. Но спорить бесполезно. Она села на табурет, сложила руки на груди и уставилась на меня. Так смотрит только тот, кто готовит удар.
— Вы собираетесь в отпуск? — переспросила она медленно, чеканя каждое слово. — И даже ничего не говорили? Могли бы и меня с собой взять.
Я почувствовала, как краснеют щёки. Нет, она не шутила. Она говорила это абсолютно серьёзно.
— Валентина Петровна, это наш личный отпуск. Только мы вдвоём. Билеты уже куплены, гостиница оплачена.
— Ну и что? — она пожала плечами. — Докупить ещё один билет. Место в гостинице можно расширить. Я бы на диване поспала. Не впервой.
Олег молча стоял в дверях кухни. Я ждала, что он скажет хоть что-то. Что он защитит меня, наши планы, нашу годовщину. Но он молчал. Он просто смотрел на мать и переминался с ноги на ногу, как провинившийся школьник.
— Мам, ну правда, неудобно, — выдавил он наконец. — Мест мало.
— Какие неудобства? Сынок, я столько для тебя сделала. Я тебя из роддома забирала, я тебя кормила, я тебе в институт собирала. А ты теперь меня в отпуск не берёшь? И это после того, как дядя вам квартиру оставил?
Я вздрогнула. Квартира. Конечно, она вспомнила про квартиру. Не прошло и минуты.
— Квартира тут вообще ни при чём, — сказала я, стараясь говорить ровно.
— Ни при чём? — свекровь прищурилась. — Ты, Ирочка, вообще из другой семьи. Вы, молодые, привыкли всё халявой получать. А я всю жизнь пахала. И пока Олег не оформит всё как положено, я имею полное право голоса.
— Что значит «как положено»? — я почувствовала, что голос начинает дрожать.
— А то, что дядя был не в себе последние полгода. Я к нему приходила — он на стенку лез. Может, его заставили дарственную подписать. А может, он вообще не понимал, что подписывает. Жалко старика.
Она смотрела на меня в упор. Я поняла намёк. Она угрожала. Не прямо, но вполне прозрачно. Если я сейчас не соглашусь взять её в отпуск, она поднимет вопрос о невменяемости дяди. О том, что дарственную нужно оспорить. И тогда мы останемся без квартиры.
Я посмотрела на Олега. Он стоял бледный, сжав челюсть. Его руки дрожали. Я ждала, что он скажет: «Мам, прекрати». Или хотя бы: «Мы поговорим потом». Но он сказал:
— Мам, может, правда, в следующий раз?
Свекровь встала. Оглядела кухню, задержала взгляд на моей новой сковородке, которую я купила на свою зарплату. Потом перевела взгляд на меня.
— Ладно, — сказала она неожиданно мягко. — Я не буду вам мешать. Отдыхайте. Только пообещайте, что по возвращении мы сядем и всё обсудим. И прописку мою в той квартире сделаете. Я не молодею, мало ли что.
Она улыбнулась. Улыбка была ледяная. Я знала, что эта улыбка ничего хорошего не сулит.
— Хорошо, мам, — выдохнул Олег.
— И Сережу возьмите с собой, — добавила она как бы между прочим. — Он работы лишился, ему проветриться полезно.
Я открыла рот, чтобы возразить. Но свекровь уже надела пальто и взялась за дверную ручку.
— Всё, не провожайте. Отдыхайте, детки. А я к себе.
Дверь захлопнулась. Тишина стала такой густой, что я слышала, как тикают часы на стене. Я повернулась к Олегу. Он стоял, опустив плечи, и смотрел в пол. Как будто ничего не произошло.
— Ты серьёзно? — спросила я едва слышно.
— Ир, не начинай.
— Не начинать? Олег, она только что пригрозила нам судом! Она сказала, что дядя был невменяем! Это угроза!
— Она просто переживает, — он прошёл в спальню и сел на кровать. — Квартира — это серьёзно. Мама всю жизнь в общаге прожила.
— А я? Я что, не заслужила пять дней отпуска без твоей мамочки и твоего брата-алкоголика?
— Не называй его так.
— Он проиграл прошлую зарплату в карты, Олег. Он устроил драку на похоронах. И ты хочешь взять его в наш романтический отпуск?
Олег молчал. Я поняла, что спорить бесполезно. Он уже принял решение. Вернее, за него приняла решение мать. Я закрыла чемодан, застегнула молнию и поставила его к стене.
— Я позвоню в гостиницу, — сказала я тихо. — Узнаю, можно ли добавить места. И ещё два билета туда и обратно. Только потом не жалуйся, что всё испорчено.
— Спасибо, Ир, — он поднял на меня глаза. В них была благодарность. Такая жалкая, трусливая благодарность. Я её ненавидела.
Я вышла на балкон и достала телефон. Набрала номер гостиницы. Руки дрожали. Я знала, что сейчас происходит что-то неправильное. Что я уступаю, и это будет иметь последствия. Но я не могла понять, как именно это выстрелит в нас через неделю, через месяц. Я только чувствовала — выстрелит обязательно.
В коридоре снова звякнули ключи. Я вздрогнула. Сердце ухнуло вниз. Но это оказался просто сосед, который проходил мимо двери. Я выдохнула. А потом поняла, что с этой минуты я буду вздрагивать от каждого звука. Потому что Валентина Петровна вошла в нашу жизнь не как гостья. Она вошла как тот, кто никогда не уйдёт.
Четыре билета встали мне в почти полную зарплату. Олег обещал отдать половину, но я уже знала, что он не отдаст. Он вообще никогда не возвращал долги. Сначала говорил «потом», потом «забыл», потом начинал обижаться, что я напоминаю. Семейная черта. Я сняла деньги с карты, которую копила на новые сапоги. Пять лет вместе, а я всё ещё учусь, что нельзя иметь ничего своего, если ты жена маменькиного сынка.
Свекровь приехала на вокзал за два часа до отправления. Она притащила огромный баул на колёсиках. Я подумала, там вещи. Ошиблась. Там была еда. Три банки тушёнки, солёные огурцы в литровой банке, чёрный хлеб в кульке, десяток варёных яиц и домашнее сало. В Сочи, понимаешь, не прокормишься. Олег помогал матери затаскивать баул в вагон, а я стояла с двумя нашими чемоданами и чувствовала себя носильщицей.
Сергей, старший брат Олега, пришёл за десять минут до отправления. Он был пьян. Не в стельку, а так, в хорошем настроении. От него пахло дешёвым пивом и сигаретами без фильтра. Он улыбался широко и глупо, как ребёнок, которому разрешили всё на свете.
— Ирка, привет! — он хлопнул меня по плечу. Грязные ногти, обкусанные до мяса. — Ну что, погуляем на югах?
— Здравствуй, Сергей, — ответила я сухо.
— Не будь букой. Мама сказала, мы теперь одна семья. Одна семья на две квартиры.
Он засмеялся собственной шутке. Олег тоже засмеялся, виновато и нервно. Свекровь не улыбнулась. Она смотрела на меня с победой. Она сделала то, что хотела. Мы едем вместе. Её младший сын при ней, старший тоже при ней. А я — лишняя. Всего лишь кошелёк, который оплатил веселье.
Поезд тронулся. Мы ехали в плацкарте. Свекровь заранее выбрала места. Нижние полки — ей и Сергею. Олегу верхнюю надо мной. Мне — верхнюю над Сергеем. Это было неслучайно. Она всё продумала. Я должна была спать над человеком, который икал и выпускал газы каждые пять минут.
— Валентина Петровна, можно поменяться? — спросила я ещё на перроне. — У меня клаустрофобия, мне трудно наверху.
— А у меня ноги больные, — отрезала она. — Я наверху не залезу. А Серёжа вообще с сердцем плохо. Ты молодая, потерпишь.
Я посмотрела на Олега. Он изучал этикетку на бутылке воды. Он делал вид, что очень занят. Я поняла, что помощи не будет. Я залезла на верхнюю полку и легла лицом к стене, чтобы никто не видел моих слёз.
Через час свекровь развернула свой продуктовый склад. Огурцы, хлеб, сало. Она нарезала всё на разделочной доске, которую привезла с собой. Доска была старой, вонючей, пахла луком и чесноком.
— Ирочка, слезай. Будем обедать, — скомандовала она.
— Я не голодна.
— Это не дело. Вон ты худая какая. Олег тебя не кормит, что ли? Поешь сала. Деревенское.
— Я не ем сало.
— А что же ты ешь? Одни огурцы из магазина? Я такие не уважаю. Химия одна.
Я не ответила. Я осталась наверху и делала вид, что сплю. Снизу доносились звуки трапезы. Хруст огурцов, чавканье Сергея, причмокивание свекрови. Олег молчал. Он вообще разучился говорить в присутствии матери.
Сергей быстро набрался. Он выпил пол-литра пива, потом достал из рюкзака дешёвый коньяк в пластиковой бутылке. Подарок с вокзала.
— Олеха, налей и себе. Отдыхаем, — он говорил всё громче.
— Сережа, не надо, — сказала свекровь без нажима. — Мы не дома, люди кругом.
— А что люди? Люди отдыхают. Мам, ты сама сказала — мы хозяева жизни. Квартира у Олега теперь, дача дядина. Мы богатые люди.
— Причем здесь дача? — я не выдержала и свесила голову вниз.
— А при том, — Сергей поднял на меня мутные глаза. — Что дача дяди тоже на Олега оформлена? Или ты не знала?
Я посмотрела на Олега. Он сидел красный, сжав губы.
— Олег? — спросила я тихо.
— Да, — сказал он, не глядя на меня. — Дача тоже моя. Я хотел тебе сказать, но потом.
— Два месяца прошло. Когда потом?
— Не при детях ссорьтесь, — вмешалась свекровь. — Дача — это наше всё. Там картошку сажать можно. А ты, Ирочка, не понимаешь, потому что ты городская.
Я залезла обратно на полку и отвернулась. Мне хотелось выпрыгнуть из поезда на ходу. Не потому что меня душила обида. А потому что я поняла — меня держат за дуру. Они все знали о даче. Даже Сергей знал. Кроме меня. Я была для них не женой брата, а просто приложением к Олегу. Банковская карта без права голоса.
Поезд шёл до Сочи восемнадцать часов. Мы приехали утром. Солнце, пальмы, море. Но я ничего не чувствовала, кроме усталости. Олег нёс баул матери, Сергей нёс свой рюкзак и мою косметичку, которую выхватил из рук.
— Красивая штука, — сказал он, вертя её в руках. — Дорогая, наверное. Из Турции?
— Из Москвы. Отдай.
— Обижаешь. Я аккуратно.
Он сунул косметичку в свой рюкзак. Я не стала спорить. У меня не было сил.
Гостиница оказалась хорошей. Я выбирала её полторы недели. С бассейном, с завтраками, с видом на море. Я хотела, чтобы у нас с Олегом было красиво. Но когда мы зашли в номер, я поняла, что красоты не будет.
— Это студия, — сказала администратор. — Одна комната, две кровати.
— Но я заказывала люкс с отдельной спальней, — возразила я.
— Вы вчера позвонили и попросили заменить. Сказали, что вас будет четверо и нужна студия с дополнительным местом.
Я повернулась к свекрови. Она стояла с невинным лицом.
— Я позвонила, — сказала она спокойно. — Экономия. Зачем вам люкс? Вы же не принцы. Вот Серёженька на раскладушке поспит. А мы с тобой, Ирочка, на одной кровати. Мужчины — на другой. Как в коммуналке.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Я была на грани истерики.
— Это не обсуждается, — сказала я твёрдо. — Я платила за люкс. Я хочу люкс.
— А деньги? — свекровь вытащила из кармана мятую купюру. — Вот, пять тысяч. Это моя доля. Если хотите себе люкс — доплачивайте сами. А мы уж как-нибудь в студии. Только Олежку не забирайте, я его никому не дам.
Олег стоял между нами. Красный, потный, несчастный. Я ждала его слова. Но он снова промолчал.
— Олег, — сказала я шёпотом. — Скажи что-нибудь.
— Ир, ну правда, давай не ссориться с первого дня. Студия — нормально. Море рядом. Пойдём лучше искупаемся.
— Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы я спала с твоей матерью в одной кровати?
— Ну, не каждый день же. Потерпи.
Я взяла чемодан и зашла в студию. Кровати стояли в полуметре друг от друга. Раскладушка для Сергея была ржавая и воняла пылью. Я села на край кровати, которая должна была стать моей. Свекровь сразу же положила свой баул на вторую половину. Мою половину.
— Я здесь лягу, — сказала она. — У меня спина больная, надо у окна. А ты, Ирочка, в ногах потеснишься. Ты маленькая, поместишься.
Вечером мы пошли ужинать. Я хотела в ресторан. Свекровь достала тушёнку и хлеб.
— Я за такие деньги в ресторан не ходок, — заявила она. — И вам не советую.
Она открыла банку ножом. Тушёнка была серой, с жилами. Сергей намазал её на хлеб и съел с таким видом, будто это устрицы. Олег тоже ел. Я смотрела на них и понимала, что мой отпуск превратился в кошмар. Но самое страшное было впереди.
На второй день Сергей проиграл в карты моё обручальное кольцо.
Я не сразу заметила пропажу. Утром я положила кольцо в косметичку, как всегда. Вечером его там не было.
— Ты не брал мою косметичку? — спросила я Сергея.
Он сидел на раскладушке и чистил ногти спичкой. Его глаза бегали.
— Какую косметичку? Не видел.
— Ты взял её на вокзале. Положил в свой рюкзак.
— А, эту. Я её в номере оставил. Вот она, в углу стоит.
Я посмотрела в угол. Косметичка валялась на полу, пустая. Внутри не было ничего. Моя помада, мои тени, моё кольцо — всё исчезло.
— Сергей, где мои вещи?
— Ирка, ты меня подозреваешь? — он встал и выпрямился. Ростом он был под два метра, и когда злился, становился страшным. — Я не вор. Я интеллигентный человек.
— Ты пьян. Ты проигрываешь всё, что есть.
— Ах так? — он шагнул ко мне. — Сейчас при маме всё расскажу, какая ты…
В номер вошёл Олег. Он услышал последние слова.
— Что случилось?
— Пропало моё обручальное кольцо, — сказала я. — И косметика.
Олег посмотрел на брата. Потом на меня.
— Ир, может, ты сама потеряла?
— Я не теряла. Он взял.
— Сережа, ты взял?
— Да на кой мне её кольцо? — Сергей развёл руками. — У меня свои проблемы.
— Какие проблемы? — спросила свекровь, которая вошла с балкона. Она слышала всё.
— Мам, Ирка обвиняет меня в воровстве.
— Ирочка, — свекровь посмотрела на меня с лёгкой улыбкой. — Ты уверена? Может, кольцо закатилось под кровать?
— Я всё обыскала.
— Ну, не переживай. Олег купит новое. У него теперь квартира есть, денег много. А Сереженька не мог взять. Он у меня честный.
Я посмотрела на Олега. Он опустил глаза. Я поняла, что никто не будет ничего искать. Никто не вызовет полицию. Никто не спросит Сергея, где он был сегодня днём. Я чужая. А они — семья.
Я вышла на балкон и закрыла дверь. Стекло дрожало от моих рук. Я достала телефон и открыла поисковик. Набрала: «Статья о вымогательстве УК РФ». Потом: «Оспаривание дарственной на квартиру». Потом: «Что делать, если свекровь угрожает судом».
Я читала статьи больше часа. С каждым абзацем мне становилось легче. Не потому что я нашла решение. А потому что я поняла — у меня есть права. Их нельзя отнять, даже если ты спишь на одной кровати с Валентиной Петровной и твоё кольцо украл брат мужа-тряпки. Я закрыла телефон и вернулась в номер. Все спали. Свекровь храпела на моей подушке. Сергей ворочался на скрипучей раскладушке. Олег лежал на своей кровати и смотрел в потолок.
Я легла рядом с матерью, на самый край. Вставать не хотелось. Хотелось одного — чтобы этот отпуск закончился. Но я уже знала, что настоящее веселье начнётся, когда мы вернёмся домой. Потому что Валентина Петровна объявила войну. И я решила, что тоже буду воевать. Только на своих условиях.
Мы вернулись из Сочи на четыре дня раньше запланированного. Не потому, что отдых удался. А потому, что Сергей устроил драку в гостиничном баре. Он проиграл в карты не только моё кольцо, но и деньги свекрови, которые она дала ему на лекарства. Когда Валентина Петровна устроила скандал, Сергей разбил бутылку об стену и порезал руку. Приехала полиция. Нас попросили освободить номер. Я не плакала. Я была благодарна полицейским за то, что этот ад закончился.
Олег вёл машину молча. Свекровь сидела сзади и вытирала слёзы платком. Сергей спал на заднем сиденье, прижимая к груди замотанную полотенцем руку. Я смотрела в окно на убегающие назад сосны и думала о том, что за пять дней в Сочи я потратила почти все свои сбережения. Оплатила штраф за разбитую бутылку. Купила Сергею бинты и зелёнку. Даже взяла такси до вокзала, потому что свекровь заявила, что у неё нет денег.
Когда мы въехали в город, я попросила Олега остановить у аптеки. Хотела купить валерьянку. Но свекровь сказала:
— Не останавливай, Олег. Езжай сразу к дядиной квартире. Я хочу посмотреть, что там.
Я повернулась к ней.
— Зачем?
— Как зачем? Я буду там жить.
Тишина повисла в салоне. Я посмотрела на Олега. Он вцепился в руль так, что побелели костяшки.
— Мам, давай завтра, — попросил он. — Мы устали с дороги.
— Нет, сегодня. Я уже собралась. Вон, баул мой в багажнике. А дома у меня только тапки старые остались. Олежка, ты же обещал мне прописку.
— Я обещал, но не сегодня же.
— А когда? Когда вы квартиру продадите и деньги пропьёте? Я тебя знаю.
Она говорила спокойно, как будто речь шла о покупке хлеба. Я смотрела на неё и не узнавала. В поездке она была злой, но предсказуемой. Теперь она стала другой. Тихой. Уверенной. Это пугало сильнее криков.
— Валентина Петровна, — сказала я твёрдо. — Эта квартира принадлежит Олегу. И дача тоже. Вы не имеете права туда вселяться без нашего согласия.
— Ирочка, деточка, — она улыбнулась той ледяной улыбкой, которую я уже видела. — Ты, наверное, не знаешь, но у меня есть права как у матери. Я буду ухаживать за квартирой, пока вы на работе. А то знаю я вас, молодых. Грязь разведёте, плесень появится. Квартира новая, её беречь надо.
— Мы сами будем за ней ухаживать.
— Вы? — она хмыкнула. — Ты работаешь с девяти до шести. Олег тоже. А я на пенсии. У меня время есть. Так что не спорь, Ирочка. Всё по-честному.
Олег свернул к дядиной квартире. Я молчала. У меня не было сил спорить. Я решила, что разберусь с этим позже. Сначала надо отдохнуть. Выспаться. Прийти в себя.
Квартира находилась на первом этаже хрущёвки. Две комнаты, кухня, кладовка. Дядя сделал в ней хороший ремонт перед смертью. Свежая плитка в ванной, евроокна, ламинат. Я любила эту квартиру. Не за деньги. А за то, что там было светло и тихо. Дядя разводил цветы на подоконниках. Герань, фиалки, какие-то пальмы в горшках. Он говорил, что цветы — это душа дома. Я часто приходила к нему поливать цветы, когда он болел. Мы пили чай с барбарисом и смотрели старые фильмы. Он был хорошим человеком. Он верил, что Олег меня достоин. Он ошибался.
Олег открыл дверь своим ключом. В квартире пахло пылью и сухими цветами. Я зашла в комнату дяди и остановилась. Все его вещи были на местах. Книги, очки, пульт от телевизора. Мне стало больно.
— Ну что, — свекровь прошла в комнату, скинула тапки и села на диван. — Хорошая квартира. Моя будет.
— Не ваша. Олега, — поправила я.
— Олег — моя кровь. А значит, и квартира моя.
Сергей проснулся от грохота. Он налетел на тумбочку в прихожей и сбил вазу. Ваза разбилась. Осколки разлетелись по ламинату.
— Сережа, осторожнее, — сказала свекровь без раздражения. — Ты теперь здесь жить будешь. Надо беречь.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что значит — здесь жить?
— А то и значит, — свекровь встала с дивана и подошла ко мне. — Сережа без работы. Ему негде жить. А здесь комната свободная. Он будет помогать по хозяйству. А я за ним присмотрю.
— Это не ваше решение, — мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Это квартира Олега. И только он решает, кто здесь живёт.
Все посмотрели на Олега. Он стоял в дверях кухни, бледный, сжав челюсть. Я видела, как он перебирает в голове варианты. Он искал компромисс. Он всегда искал компромисс, когда дело касалось матери.
— Слушайте, — начал он медленно. — Давайте без скандалов. Мама может пожить недельку. А Серёжа пока на койке в кладовке. Временно. Пока не найдёт работу.
— На кладовке? — я не поверила своим ушам. — Олег, ты предлагаешь поселить твоего брата-алкоголика в кладовке дяди? Дяди, который оставил тебе всё?
— Не называй меня алкоголиком, — Сергей шагнул ко мне. — Я просто выпил немного.
— Ты пробил руку бутылкой. Ты вломился в бар и разбил телевизор.
— Заткнись, Ирка. Ты вообще никто. Ты даже кольцо своё сохранить не смогла.
— Потому что ты его украл!
— Хватит! — закричала свекровь. Голос у неё был негромкий, но такой, что Сергей сразу замолчал. — Ирочка, не позорься. Сережа не воровал. Кольцо ты сама потеряла. А мы сейчас расставим всё по местам. Я буду жить в большой комнате. Сережа — в маленькой. А вы с Олегом будете ночевать у себя. Приходите, когда захотите. Квартира всегда открыта.
— Это не общежитие, — я почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Это моя квартира. Точнее, наша с Олегом. Я имею право голоса.
— Имеешь, — неожиданно согласилась свекровь. — Но ты не собственник. Собственник — Олег. Если он скажет, что мы не живём, мы уйдём. Правда, Олежка?
Олег молчал. Он смотрел в пол. Я ждала. Пять секунд. Десять. Тридцать.
— Олег, — я взяла его за руку. — Скажи им. Скажи, что они не будут здесь жить.
— Ир, — он поднял на меня глаза. В них была усталость. Такая глубокая, что я испугалась. — Давай сделаем так. Мама побудет месяц. А Серёжа пока поищет работу. Если найдёт — снимет комнату. Если нет — придумаем что-нибудь.
— Что значит — придумаем? Ты их выгонишь?
— Не выгоню. Но и на улицу не выброшу. Они же семья.
Свекровь улыбнулась. Победоносно. По-змеиному.
— Вот и договорились, — она хлопнула в ладоши. — Сережа, тащи баул. Ирочка, ты не обижайся. Мы свои люди. Мы не чужие.
Я вышла из квартиры. Не хлопнула дверью. Просто закрыла её тихо и вышла. На улице было серое утро. Моросил дождь. Я села на лавочку у подъезда и закурила. Я не курю уже три года. Но сейчас мне было плевать. Я достала телефон и набрала номер подруги Ленки. Она работает юристом в консультации.
— Лен, привет, — сказала я, когда она ответила. — У меня проблема. Свекровь хочет захватить квартиру мужа.
— Офигеть, — Ленка зевнула. — И что муж?
— Муж не защищает. Он разрешил ей пожить месяц.
— Ясно. Классика. Слушай, у тебя есть документы на квартиру? Свидетельство о праве собственности?
— Да. Олег показывал.
— Кто вписан в свидетельство?
— Только Олег.
— Значит, это его личное имущество. Дарственная оформлена до брака или во время?
— Дядя подписал дарственную за три недели до смерти. Это было уже после свадьбы.
— Плохо, — Ленка помолчала. — Если дарственная оформлена во время брака, квартира считается совместно нажитым имуществом. Ты имеешь право на половину. При разводе — точно. Но сейчас, пока вы не разводитесь, ты не собственник. Ты член семьи собственника. Имеешь право жить в квартире, но не распоряжаться.
— А свекровь имеет право там жить?
— Нет, если ты против. Статья 292 Гражданского кодекса. Переселение родственников без согласия супруга собственника незаконно. Но если муж согласен — ты ничего не сделаешь. Он же собственник.
— А если я скажу, что она угрожала оспорить дарственную? Что дядя был невменяем?
— Это шантаж, Ирка. Статья 163 УК РФ. Вымогательство. Если есть доказательства — запись, свидетели — можно заявление в полицию.
— Запись? — я задумалась. — У меня нет записи. Но она говорила это при Олеге.
— А Олег подтвердит?
— Он подтвердит, когда рак на горе свистнет.
— Тогда не вариант. Ир, слушай. Сделай вот что. Купи диктофон. Маленький, незаметный. Записывай каждый разговор со свекровью, где она угрожает или требует. Если соберёшь три эпизода — приходи. Я напишу заявление.
— Ты думаешь, это поможет?
— Это поможет тебе спать спокойно. И ещё. Проверь, кто прописан в квартире сейчас. Если никто, кроме дяди — он умер, прописку аннулировали. Ты имеешь полное право не пускать свекровь. Вызови полицию, скажи, что посторонние люди проникли в ваше жильё без согласия. У них есть час, чтобы уйти.
— А если Олег их впустил?
— Тогда это не посторонние. Это гости собственника. И ты ничего не сделаешь.
Я закрыла глаза. Дождь усиливался. Капли падали на лицо, смешивались со слезами, которых я уже не чувствовала.
— Спасибо, Лен. Я подумаю.
— Ир, только не молчи. Зря я, что ли, юрфак заканчивала? Записывай каждый их шаг. Каждую фразу. Когда поймёшь, что терять нечего — приходи.
Я сбросила звонок. Поднялась с лавочки и пошла в сторону дома. Не к свекрови, а к себе. В нашу с Олегом однокомнатную квартиру, которую мы снимаем. Там было пусто и холодно. Я села на диван и приняла решение. Я не буду больше терпеть. Я буду делать то, что посоветовала Ленка. Записывать. Ждать. Копить. А когда настанет момент — ударю. Так, чтобы Валентина Петровна пожалела, что родила сына-тряпку.
На следующий день я пошла в магазин электроники и купила маленький диктофон. Он стоил три тысячи рублей. Мои последние деньги до зарплаты. Я спрятала его в карман куртки и поехала в квартиру дяди. Свекровь уже расставила свои вещи. Она выбросила все цветы дяди в мусорный контейнер. Я увидела герани в мусоре и заплакала. Впервые за эту историю я плакала не от обиды. Я плакала от ненависти.
Сергей сидел на кухне и пил пиво. Увидев меня, он ухмыльнулся.
— Ирка, ты чего такая кислая? Жить захочешь — полюбишь. Мама уже постелила тебе место в кладовке. Если с Олегом поругаешься — милости просим.
Я не ответила. Я включила диктофон и прошла в комнату, где свекровь разбирала сумки.
— Валентина Петровна, — сказала я спокойно. — Вы не имеете права здесь жить. Это квартира моего мужа. И моя тоже, потому что мы в браке. Я прошу вас уйти.
— Ирочка, — свекровь даже не обернулась. — Ты не пугай меня законами. Я с тобой через суд разберусь. Докажу, что дядя был невменяемый. И вылетите вы с Олегом из этой квартиры как пробки. Поняла?
— Вы угрожаете?
— Я предупреждаю. Не будь дурой. Живи тихо — и квартира будет ваша. А начнёшь брыкаться — я всё сделаю. У меня есть знакомые в суде.
Я вышла. Выключила диктофон. У меня был первый эпизод. Теперь нужно было два. Я знала, что они не заставят себя ждать. Валентина Петровна не умела молчать. Она любила угрожать. И я дам ей эту возможность. Ещё раз. И ещё. А потом покажу записи Олегу. И если он снова промолчит — я пойду одна. Потому что устала быть удобной. Устала быть кошельком. Устала быть той, кого можно выгнать в кладовку. Я — Ирина. И я начинаю войну.
Прошло три недели после возвращения из Сочи. Я жила как в осаждённой крепости. Каждое утро я вставала в шесть, уходила на работу, возвращалась в восемь вечера и заставала свекровь в нашей съёмной квартире. Да, она приходила и туда. У неё были ключи. Олег сделал дубликат без моего ведома. Я нашла их однажды на тумбочке в прихожей. Новые, блестящие, с розовой лентой. Валентина Петровна любила всё розовое.
— Это на всякий случай, — объяснил Олег, когда я спросила. — Вдруг ты потеряешь свои.
— Я не теряю ключи. Я вообще ничего не теряю. В отличие от твоего брата.
— Опять ты за своё. Ир, ну что тебе стоит? Мама приносит еду, убирается. Она помогает.
— Она помогает себе. Она проверила все ящики. Она нашла мои документы. Она знает, сколько я зарабатываю.
— И сколько? — спросил Олег с любопытством. Я промолчала. Он не знал моей зарплаты уже три года. И не потому, что я скрывала. А потому что его никогда не интересовало. Пока мать не сказала: «Сынок, а Ирка-то получает больше тебя. Проверь».
В тот вечер я ушла на кухню и включила диктофон. Я делала это каждый раз, когда свекровь приходила. У меня уже было девять записей. Три из них были чистыми: угрозы про дядю, требования прописки, обещания «сделать жизнь сладкой, если буду послушной». Я слушала их в наушниках перед сном и зверела. Но внешне оставалась спокойной. Ленка сказала: «Не показывай эмоции. Пусть думают, что ты сдалась. Чем дольше они будут уверены в своей безнаказанности, тем больше ошибок сделают».
Ошибка пришла неожиданно. В пятницу вечером я вернулась с работы раньше обычного. У свекрови был день рождения. Олег попросил меня купить торт и фрукты. Я купила. Зашла в квартиру и услышала голоса из зала. Свекровь, Сергей, Олег и ещё двое мужчин. Незнакомых.
— Проходи, Ирочка, не стесняйся, — свекровь махнула рукой в мою сторону. — Вот, знакомься. Это дяди Гришины соседи по лестничной клетке. Хорошие люди. Они нам помогут.
Мужчины кивнули. Один — лет шестидесяти, лысый, с синими венами на лице. Второй — молодой, накачанный, похожий на охранника. Я поставила торт на стол и села в кресло.
— Помогут с чем? — спросила я как можно равнодушнее.
— С пропиской, — сказал лысый, жуя печенье. — Валентина Петровна рассказала нам ситуацию. Дядя Гриша, царство ему небесное, был нашим другом. Мы можем подтвердить в суде, что последние полгода он был неадекватен. Забывал, как нас зовут. Путал день с ночью.
— Вы готовы дать ложные показания? — я смотрела на него в упор.
— Почему ложные? — лысый обиженно поджал губы. — Я правду скажу. Как помню. А помню я плохо. Может, и правда был невменяем.
Сергей засмеялся. Олег сидел красный, теребил скатерть. Я поняла. Он знал. Он привёл этих людей. Он согласился на всё.
— Олег, — сказала я тихо. — Ты что, нанял лжесвидетелей против самого себя?
— Ир, это не лжесвидетели, — он не смотрел на меня. — Это просто люди, которые помогут маме получить долю. Чтобы она успокоилась.
— Получить долю? То есть ты готов отдать часть квартиры?
— Не часть, — вмешалась свекровь. — Прописку. Я просто пропишусь. И Сережа. Мы не будем жить там постоянно. Только официально. Чтобы у нас было что-то своё.
— А если вы пропишетесь, вы получите право на приватизацию. Вы станете собственниками. Вы знаете об этом?
Повисла тишина. Я смотрела на Олега. Он отвёл глаза. Он знал. Он всё знал. И всё равно согласился.
— Валентина Петровна, — я встала. — Я сейчас уйду. Но прежде чем я уйду, я хочу вам кое-что сказать. У меня есть записи всех ваших угроз. О том, что дядя был невменяемым. О том, что вы заставите Олега отдать вам квартиру. О том, что вы будете судиться. Восемь записей. С датами и временем.
Свекровь побледнела. Впервые за всё время я увидела на её лице страх.
— Ты врёшь.
— Хотите проверить? — я достала телефон, включила первую запись. Голос свекрови зазвучал из динамика: «Я с тобой через суд разберусь. Докажу, что дядя был невменяемый. И вылетите вы с Олегом из этой квартиры как пробки».
Я выключила запись.
— Это угроза, Валентина Петровна. Статья 163 Уголовного кодекса. Вымогательство. Максимальное наказание — до пятнадцати лет лишения свободы. Если вы сейчас не соберёте свои вещи и не уйдёте из нашей жизни, я пойду в полицию. И поверьте, эти два господина — ваши знакомые — не захотят давать показания, когда увидят следователя.
Лысый встал.
— Я ничего не знаю. Я просто пришёл на день рождения.
— Конечно. Поэтому я и не называю вас свидетелем. Вы просто гость.
Накачанный тоже поднялся. Он посмотрел на свекровь, потом на меня, потом на Олега.
— Я поехал. Валентина Петровна, извините, но это не моя война.
Они ушли. Дверь хлопнула. Сергей сидел с открытым ртом. Олег закрыл лицо руками. Свекровь молчала. Она смотрела на меня волком. Но кто бы что ни говорил, а волк боится, когда у охотника есть ружьё.
— Ты не посмеешь, — прошептала она наконец. — Ты же его жена. Ты любишь Олега.
— Люблю, — сказала я. — Но любовь не значит, что я должна терпеть унижения. Я даю вам один день. Завтра в это же время вас не должно быть в нашей квартире, в дядиной квартире и в нашей жизни. Ключи оставите в почтовом ящике.
— А если нет?
— Если нет, я иду к следователю. И подаю на развод. Олег получит половину общего имущества — нашу съёмную однокомнатную квартиру, которую мы вместе снимаем, у нас нет ничего общего. А квартиру дяди суд признает моей, потому что я предоставлю доказательства того, что вы шантажировали семью и пытались завладеть имуществом через ложные показания.
Я блефовала. Но звучало убедительно. Ленка научила меня троим фразам: «уголовная ответственность», «доказательная база» и «досудебное урегулирование». Они действуют лучше любого скандала. Люди боятся не криков. Люди боятся бумаг.
Свекровь встала. Медленно, как старая больная лошадь. Она выпрямилась, посмотрела на Олега, потом на Сергея. И сказала тихо:
— Сыновья, вы слышали? Она хочет посадить вашу мать в тюрьму. Ради квартиры. Ради денег.
Олег поднял голову. Глаза у него были мокрые.
— Ир, ты не можешь так с мамой.
— Я не могу? А она может унижать меня, воровать мои вещи, подсылать ко мне пьяного брата и угрожать судом?
— Мама не воровала.
— Твоё обручальное кольцо у Сергея. Я нашла его вчера в его куртке. Когда он был в душе. Оно лежало в кармане вместе с моей помадой. Думаешь, я не проверила?
Сергей вскочил.
— Ты рылась в моих вещах?
— А ты в моей косметичке. Мы квиты. Кольцо я забрала. Помаду оставила тебе на память.
Я вытащила из кармана кольцо и надела на палец. Оно было холодным. Чужим. Как и вся эта семья.
— Так что, Валентина Петровна, решение за вами. Тюрьма или тихая жизнь. Выбирайте.
Свекровь взяла свою сумочку. Достала платок, высморкалась, убрала платок обратно.
— Завтра уйдём, — сказала она сухо. — Но ты, Ирка, запомни. Ты разрушила семью. Из-за тебя мои внуки не появятся. Из-за тебя сын останется один.
— Он уже один, — ответила я. — Потому что он никогда не был со мной. Он всегда был с вами.
Она вышла. Сергей поплёлся за ней. Олег остался. Он сидел и смотрел в одну точку. Я села напротив.
— Олег, давай поговорим.
— О чём?
— О нас. Есть ли мы? Или были только ты и мама, а я так, приложение для оплаты счетов?
— Ты несправедлива.
— Кому? Тебе? Ты три года не защищал меня. Ни разу. Ты позволил матери оскорблять меня, воровать мои вещи, угрожать мне квартирой, которая, между прочим, могла быть и моей. Ты знаешь, что я имею право на половину? Законное право. Я не потребовала его. Я просто попросила уважения. Ты не дал.
Олег заплакал. Взрослый мужчина, тридцати двух лет, сидел на кухне и плакал, как ребёнок. Мне было жаль его. Но жалость прошла. Она умерла в тот момент, когда он предложил поселить меня в кладовке.
— Что ты хочешь? — спросил он, вытирая слёзы рукавом.
— Я хочу, чтобы мы пошли к нотариусу и составили брачный договор. Квартира дяди и дача переходят в мою собственность. Как компенсация за моральный ущерб. Остальное — что нажили вместе — делим пополам.
— Это нечестно.
— Это честно. Ты получил квартиру бесплатно. Я получила три года унижений бесплатно. Теперь квиты.
Олег долго молчал. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он едва слышно. — Только не уходи.
— Не обещаю.
Я встала, взяла телефон и вышла на балкон. Набрала Ленку.
— Привет. Всё получилось. Съезжают завтра.
— Молодец, Ирка. Я в тебя верила.
— Лен, мне нужен нотариус. Для брачного договора.
— Есть один. Мой знакомый. Работает честно. Приезжайте в понедельник.
— Приедем.
— Ир, а ты уверена, что хочешь остаться с ним? После всего?
Я посмотрела на Олега. Он сидел на кухне, опустив голову. Жалкий, сломленный, беспомощный. Человек, который не смог защитить даже свою жену. Я не была уверена. Но я знала одно: пока у меня есть диктофон, брачный договор и хороший юрист, я не боюсь ничего. Ни Валентины Петровны, ни Сергея, ни даже самого Олега, который однажды проснётся и поймёт, что потерял единственного человека, который его по-настоящему любил. А может, и не поймёт. Может, он останется с мамой навсегда. И это будет его главное наследство.