В ноябре 1967 года в Москве трое абсолютно здоровых мужчин добровольно заточили себя в герметичной стальной капсуле размером с небольшую кухню, поклявшись не выходить ровно год. Они подписали документы и дали обещание молчать обо всём, что увидят внутри, — а уже через несколько месяцев психологическая обстановка накалилась до такой степени, что многим наблюдателям казалось: эксперимент вот-вот прекратят досрочно.
Замысел курировал Институт медико-биологических проблем. На кону стоял будущий полёт на Марс — трасса, которую за десять лет до этого просчитывал ещё Сергей Королёв. Годичная изоляция моделировала путешествие к Красной планете: замкнутое пространство, многоразовая вода из урины, постоянный гул вентиляторов и полная невозможность уединиться. Всё как в настоящем межпланетном корабле, только без звёзд за бортом.
Не просто камера, а «звездолёт»
Представьте комнату в хрущёвке площадью 12 квадратных метров. Половину пространства съедало научное оборудование, а оставшиеся шесть «квадратов» приходилось делить на троих взрослых мужчин. Никаких иллюминаторов. Глухие стальные стены да объективы камер, которые фиксировали каждое движение — ни вздохнуть украдкой, ни отвернуться в тишине.
Койки откидные, столик складной, крохотный санузел и велотренажёр, чтобы мышцы не атрофировались. Вместо душа — ведро воды. Систему замкнутого цикла спроектировали так, что воду добывали прямо из мочи испытателей. Её же пили, на ней и суп варили. Вентиляторы гудели круглые сутки с громкостью поезда в метро — не выключить, не убавить. Именно эту железную бочку испытатели с мрачным юмором окрестили «звездолётом».
Андрей Божко, биолог из МГУ, ставший невольным летописцем этой эпопеи, записал в дневнике с горечью: «…воды у полярников сколько угодно, пищу готовили повара, они даже обменивались «визитами» с пингвинами. Очень захотелось обменять наш комфорт и уют на невзгоды, пережитые ими во время пребывания на ледовом материке».
Конфликт как условие опыта
Когда в июне 2010-го стартовал знаменитый проект «Марс-500», его создатели сделали всё, чтобы собрать дружный и психологически совместимый экипаж. Их предшественникам из 1967 года повезло куда меньше. По некоторым свидетельствам, участников того, самого первого, сверхсекретного эксперимента подбирали ровно по противоположному принципу — так, чтобы столкновение характеров было неизбежным.
Трое испытателей: врач и командир группы Герман Мановцев, биолог Андрей Божко и инженер Борис Улыбышев — оказались людьми настолько разного склада, что конфликт не заставил себя ждать. Уже через два месяца инженер и биолог устроили форменный бунт, в открытую отказываясь подчиняться командиру.
Более того, кураторы, похоже, не просто ожидали ссор, но и сознательно их не гасили. Один из более поздних служебных отчётов, с которого в девяностые сняли гриф, сообщал: «Техник-испытатель Улыбышев имеет задатки лидера и готовит внутри гермобъекта переворот. В сговоре с биологом-испытателем Божко он стремится захватить власть». Психологи, зная об этом, не вмешивались — они наблюдали, что происходит с человеком, когда даже товарищи по несчастью превращаются в противников.
За чертой разума
С каждым месяцем заточения психологическое состояние испытателей становилось всё хуже. Монотонность быта, однообразная еда из тюбиков, непрекращающийся гул вентиляторов — и ни лучика естественного света. Внешний мир словно исчез, а внутренний сжался до трёх раздражённых мужчин, запертых в стальной коробке.
Жалоба на жизнь
Радиожурналист Е. Терещенко, участвовавший в более ранних — 70‑суточных — экспериментах по изоляции, очень точно описывал это ощущение: «…в крохотную камеру ползёт какой-то едкий туман и, медленно отравляя нас, делает нетерпимыми друг к другу. Какие-то мелочи в поведении, в манере держаться начали приобретать неоправданно преувеличенное значение… Пропала обычная доброжелательность тона, всё чаще вспыхивали недоразумения и ссоры. И всё по пустякам». Под этими словами мог бы подписаться каждый из тройки «марсонавтов».
Железная бочка без окон и без права выйти. Месяц за месяцем. Божко похудел, осунулся, глаза воспалились, под ними залегли глубокие тени. Улыбышев всё глубже уходил в конфликт. Мановцев пытался удержать порядок — и терпел поражение. Нервные срывы, бессонница, агрессия — все те «отклонения в нервно-психическом состоянии», о которых позже сухо напишут в медицинских отчётах.
Ситуация накалялась до предела. Каждый из испытателей имел право выйти из эксперимента без объяснения причин, просто открыв дверь. Но никто этим правом не воспользовался. Наблюдатели всерьёз опасались, что психика участников не выдержит, и эксперимент балансировал на грани срыва. Казалось, ещё немного — и годовую изоляцию прервут досрочно.
Но дверь так и не открыли. Точных данных о том, почему руководство решило не останавливать опыт, нет. Вероятно, перевесила научная задача. А может быть, врачи сочли, что риск безумия ещё не стал безусловным приговором. Факт остаётся фактом: год испытатели всё-таки отсидели. Только цена этого года оказалась куда выше, чем кто-либо мог предположить.
Шрамы на память
Когда 5 ноября 1968 года люк наконец распечатали, испытатели вышли на свет, щурясь, как после долгой болезни. Газетных заголовков и чествований не было. Эксперимент оставался тайной, а его участники ещё долго не имели права рассказывать, где провели последние 365 дней.
Я часто возвращаюсь к одной мысли, которую Божко выводит в своих записях почти как формулу. Он пишет, что ссоры — явление тяжёлое, от которого все стараются уйти, но в условиях, где деться некуда, удержаться почти невозможно. В этих словах — неосуждение и сухое признание человеческой хрупкости. Понимание того, что даже самый стойкий ум может дрогнуть, если посадить его на год в бочку без солнца и тишины. Не сломаться — но треснуть так, что трещина останется на всю жизнь.
Главный итог того жестокого опыта — возможно, не только в данных для космической медицины. Гораздо важнее другое: человек — не машина. И даже самые подготовленные из нас способны дойти до края. Вопрос лишь в том, кто там окажется рядом — и откроют ли дверь вовремя.
А вы как считаете: в таких условиях любой даст трещину — или есть люди, способные выдержать год в стальной бочке, не потеряв себя?