Мне 45. Я из тех, про кого говорят «умеренно пьющий». Работа, семья, ипотека — всё как у людей. Но та история, случившаяся пару лет назад в глухом подмосковном городке, до сих пор заставляет меня вздрагивать, когда в доме внезапно моргает лампочка.
Поехал я к Петровичу. Мы с ним с института — не разлей вода. Он мужик мировой, хоть и любит заложить за воротник, особенно когда жена с дочкой к тёще уезжают. Зима тогда выдалась лютая, серая, с такими сумерками, которые, кажется, высасывают из тебя все силы.
Мы сидели на кухне. Накрыли поляну: запотевшая бутылочка, домашние разносолы, тихий гул старого холодильника. По первой, по второй… Говорили о жизни, о том, как быстро летит время. И тут — щелк.
Тьма навалилась мгновенно. Тишина стала такой плотной, что заложило уши. Зима, окраина города — обрывы проводов здесь дело привычное. Петрович привычным жестом нащупал на полке огарок свечи. Огонек задрожал, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени.
И вдруг из глубины дома донесся звук.
Ш-ш-ш-ш... Белый шум. Зернистый, сухой, как будто кто-то трет наждаком по сухому дереву. А следом — едва различимый, бубнящий голос диктора.
— Петрович, — я похолодел, — у тебя что, гости?
— Да телевизор это. Опять началось, зараза, — Петрович даже не обернулся, продолжая разливать по стопкам.
Я замер с поднятой рюмкой.
— Петрович, ты дурак? Света же нет. Совсем нет. У соседей окна черные, на улице фонари погасли.
— Так он у нас всегда включается, когда электричество вырубают. Года два уже как.
Я поставил рюмку, так и не выпив. Сердце застучало где-то в горле.
— Как «всегда»? Откуда питание? У тебя там аккумулятор?
— Да какой там... Старье ламповое, еще дедовское. Пойдем, сам глянешь.
Мы вошли в гостиную. В неверном свете свечи я увидел его — огромный «Горизонт» в деревянном корпусе. Его экран светился мертвенно-голубым светом, выхватывая из темноты углы пустой комнаты. По экрану бежали полосы, а из динамика доносился звук... Но это не было обычной передачей. Голос диктора звучал монотонно, на одной ноте, а слова казались бессмысленным набором звуков, похожим на задом наперед прочитанную молитву.
Я подошел ближе. Шнур от телевизора, толстый и пыльный, змеился по полу и… лежал рядом с розеткой. Вилка была абсолютно свободна.
Меня обдало ледяным потом.
— Петрович, он же не включен в сеть...
— Знаю, — угрюмо ответил друг. — Мы и мастера вызывали. Тот пришел, посмотрел, перекрестился и ушел, даже денег не взял. Сказал, что внутри всё родное, никаких батареек.
Я протянул руку к задней стенке. От телевизора не пахло озоном или нагретой пластмассой. От него веяло подвальным холодом и сырой землей.
Весь вечер мы просидели в обнимку с бутылкой, но хмель не брал. Телевизор в соседней комнате продолжал транслировать свою «передачу». Иногда сквозь помехи проступали лица — серые, смазанные, с пустыми глазницами. Они будто смотрели прямо на нас через стекло.
Через неделю я вернулся. Не из-за выпивки — любопытство смешалось со страхом, не давая спать. Я привез с собой знакомого электрика, циника до мозга костей.
— Сейчас мы твой фокус разоблачим, — ворчал он, раскладывая инструменты.
Мы специально вырубили рубильник на щитке. В доме стало темно и тихо. И снова — этот звук. Ш-ш-ш-ш... Экран вспыхнул, освещая наши бледные лица.
Электрик копался в утробе «Горизонта» два часа. Он прозвонил каждый контакт, вынул лампы, проверил заднюю панель.
— Мужики, — он вытер лоб дрожащей рукой, — я не знаю, на чем он работает. Тут напряжения — ноль. Но лампы... они греются. И этот звук... он идет не из динамика.
— А откуда? — шепотом спросил я.
Электрик посмотрел на меня безумными глазами:
— Изнутри кинескопа. Там пустота, понимаете? Там вакуум! А звук идет оттуда!
Он собрал сумку и буквально выбежал из дома.
С тех пор прошло два года. Петрович к телевизору привык. Говорит, что иногда, когда свет гаснет надолго, диктор начинает называть имена. Имена соседей, знакомых... А недавно он сказал, что услышал по телевизору дату. Мой день рождения.
Я больше не езжу к Петровичу. И знаете, что самое странное? Когда у меня дома перегорает лампочка, я замираю и задерживаю дыхание. Я боюсь услышать в темноте это тихое, торжествующее: «Ш-ш-ш-ш... Добрый вечер».