Запах въелся в стены. Это был не просто запах пыли или старости — это был сложный, удушающий букет из слежавшейся синтетики, кисло-прогорклого жира и чего-то сладковато-гнилостного, что сочилось из полиэтиленовых пакетов, перетянутых скотчем.
Анна стояла посреди гостиной, которая теперь напоминала лабиринт. Повсюду высились башни из коробок, журналов «Крестьянка» за 1987 год и сломанных зонтов.
— Дима, — тихо сказала она, глядя на мужа, который устало тер переносицу. — Дима, посмотри на это. Я больше не могу. У нас в вентиляции кто-то скребётся.
— Мама говорит, это мыши, — безжизненно ответил Дима. — Она оставила отраву. В синей коробке, кажется.
— Мыши?! — Анна взвилась, но быстро взяла себя в руки, перейдя на свистящий шёпот, чтобы не потревожить свекровь, которая, к счастью, была на веранде. — Дима, я сегодня ночью видела крысу. Огромную, жирную крысу, которая перебегала от ее «сокровищ» с помойки к нашей кухне. Она волокла кусок тухлого сыра, который твоя мать принесла в прошлый вторник, потому что «плесень — это пенициллин, жалко выбрасывать».
Дима вздохнул. Это был вздох человека, проигравшего войну много лет назад.
— Она говорит, что это временно. Что она рассортирует и продаст. Или отвезёт в детский дом.
— В детский дом?! — Анна схватила с одной из куч драный детский ботинок со следами запекшейся крови. — Кому нужен один ботинок тридцать седьмого размера, дырявый, без подошвы? Детскому дому? Дима, это не благотворительность, это психиатрический диагноз! Синдром Плюшкина. Патологическое накопительство. Она тащит в наш дом чуму!
В этот момент из кухни послышался грохот. Там что-то упало, покатилось, а затем раздался мерзкий, торжествующий писк.
Анна побледнела. Она подошла к мужу вплотную и заглянула ему в глаза.
— У меня аллергия. У твоего сына начался кашель. Ты слышишь этот писк? Мы живём в мусорном баке. Либо ты прямо сейчас идёшь и решаешь этот вопрос, либо завтра меня с Павликом здесь не будет. Я устала быть гостьей на свалке.
— Аня, ну она же мать... — начал он свою вечную песню.
— Я тоже мать! — отрезала она. — И я спасаю нашего ребенка.
План созрел быстро. Свекровь, Вера Степановна, собиралась на дачу — открывать сезон. Три дня. Три дня форы. Анна, скрепя сердце, взяла деньги, отложенные на отпуск, и наняла бригаду из клининговой компании, специализирующейся на «расхламлении запущенных помещений».
— Вы не смотрите, что это вещи, — инструктировала она суровых мужчин в комбинезонах, когда они вошли в квартиру и даже они, видавшие виды, присвистнули. — Это биомусор. Вот договор на утилизацию. Задача — оставить только мебель и то, что в шкафах в нашей спальне. Остальное — в мешки и на полигон.
— Девушка, тут слои спрессованные, — сказал бригадир, разгребая проход. — Лет десять не выносили?
— Пятнадцать, — сквозь зубы ответила Анна. — И не задавайте вопросов. Деньги переведу.
Весь день из квартиры выносили баулы. Трещала ткань, звенело битое стекло, шуршали полчища тараканов, разбегавшихся от света. Анна лично выбросила стопку газет 1993 года, пропитанных крысиной мочой. Она чувствовала горечь, злость и облегчение одновременно.
Когда гора мусора во дворе достигла размеров «Газели», Дима стоял в стороне, курил и молчал. Его лицо было серым.
— Мы переступили черту, — сказал он только один раз.
— Мы сожгли мосты, — поправила его Анна. — Если хочешь, чтобы мы жили, сжигать нужно было дотла.
К вечеру дом было не узнать. Пахло хлоркой, свежим деревом и пустотой. Анне казалось, что даже воздух стал легче, будто в доме изменилась гравитация. Она зажгла ароматические свечи и впервые за долгое время смогла вдохнуть полной грудью.
— Готово, хозяйка, — сказал бригадир. — Мы нашли крысиное гнездо. Здоровенное. Под «стеной» из пустых бутылок от кефира.
На третий день Анна заметила, что Дима стал дерганым. Он пил чай и смотрел в одну точку на стене, где раньше громоздилась гора сломанных настенных часов.
— Она приедет через час, — сказал он. — Мне позвонить? Предупредить? Может, вызвать ей скорую заранее? Анечка, у неё ведь сердце.
— У меня сердце, — отрезала Анна, вытирая стол. — И у Павлика. Мы имеем право на чистый дом. Не будь тряпкой.
Хлопнула калитка.
Анна приготовилась к крику. К истерике. К тому, что Вера Степановна упадет на пол и будет кататься по свежевымытому ламинату, проклиная невестку. Она приготовилась к проклятиям, к звону разбитой посуды, даже к вызову полиции. Морально она надела броню.
Входная дверь открылась не ключом, а тихо, будто от сквозняка.
Вера Степановна вошла в прихожую. Это была грузная женщина в бесформенном плаще, с обветренным лицом. Она сняла резиновые сапоги, аккуратно поставила их у порога (раньше она ставила их прямо на кучу тряпья) и прошла в гостиную.
Прошла и замерла.
Она обвела глазами чистые стены, голый подоконник без плесени, пустой угол.
— Мам... — тихо позвал Дима, сжимаясь в комок на стуле. — Мама, мы хотели как лучше...
Вера Степановна не смотрела на сына. Она смотрела в пустоту, где раньше жили её «сокровища». Тишина звенела в ушах. Это было страшнее любой истерики. Анна почувствовала, как липкий холодок пробежал по спине.
— Где... мои... трубы? — голос свекрови был тихим, механическим, лишенным всяких эмоций.
— Вера Степановна, — начала Анна, стараясь говорить уверенно, — мы навели порядок. Здесь были паразиты. Я понимаю, вы расстроены, но это для здоровья Пашеньки.
Свекровь не моргнула. Она продолжала осматривать комнату.
— Я спрашиваю, — повторила она ледяным тоном, — где трубы горячей воды? Запорную арматуру от десятого дома. Я нашла их, когда сносили котельную.
— Это был металлолом, — вмешался Дима. — Ржавое железо...
— Это была латунь! — внезапно рявкнула Вера, но тут же снова взяла себя в руки. Её голос стал вкрадчивым, сухим. — Понятно.
Она резко, словно сломавшись в пояснице, повернулась к выходу.
— Мам, ты куда? — Дима вскочил. — Давай поговорим! Выпьем валерьянки, вызовем врача!
— Я сейчас, — бросила она через плечо и, не надевая сапог, в одних носках, вышла во двор.
Стало очень тихо. Павлуша в своей комнате тихо играл в машинки, не зная о драме.
— Что она задумала? — прошептала Анна. — Почему она не кричит? Я готовилась к крику, Дима. Мне страшно.
— Не знаю, — Дима кусал губы. — У неё было такое лицо... спокойное. Как у камня. Может, в сарай пошла, за вещами? Она там тоже склад устроила.
Прошло пять минут. Десять. Тишина во дворе стала невыносимой.
Анна выглянула в окно.
Первое, что она увидела — это Вера Степановна, стоящая посреди двора в своих серых шерстяных носках, грязных от земли. В руках у неё было ружьё. Не обрез, не пугач, а настоящее, хоть и старое, двуствольное ружьё, которое её покойный муж Фёдор, егерь, когда-то любовно смазывал маслом.
Вера Степановна держала его уверенно, по-мужски, уперев приклад в плечо. Ствол медленно, как стрелка компаса, наводился на окно кухни, где только что мелькнул силуэт Димы.
— Дима, на пол!!! — заорала Анна не своим голосом.
Грохнул выстрел. Стеклопакет рассыпался градом острых брызг. Пуля ударила в кухонный фартук, разнеся в щепки новую разделочную доску, которую Анна купила вчера, чтобы отпраздновать «новую жизнь».
Паша закричал в своей комнате. Анна метнулась к нему, схватила ребенка на руки и упала в простенок между стеной и шкафом.
— МАМА! ТЫ С УМА СОШЛА! — завопил Дима, лежа на полу и закрывая голову руками. — Ты нас убьешь!
Вера Степановна передернула затвор. Звук был металлический, отчетливый, словно взвод курка целого мира. Гильза звякнула о бетон дорожки.
— А-а-аня-я-я! — пропела свекровь нараспев, словно звала корову, и голос её срывался в какой-то ведьмовской, потусторонний альт. — Выйди, дорогая. Покажись. Поговорим, бабоньки. Ты ж у нас смелая! Мусор мой вывезла, родовая память, говоришь, хлам?
Анна прижимала плачущего ребенка к груди, дрожа всем телом. Телефон остался на столе.
— Вера Степановна, — закричала она, пытаясь перекрыть вой сына, — опомнитесь! Я всё куплю! Я верну! Только уберите ружьё!
— Купишь? — раздался горький, лающий смех. — Ты не понимаешь, девочка. Ты выбросила не просто тряпки. Ты выбросила молочные зубы Димки, его локон, который лежал в коробке из-под шоколадных конфет... Там, где сейчас стоит твой диван, стояла детская люлька, которую я хранила! Ты выбросила мое прошлое! Ты сделала меня пустой!
Второй выстрел ударил по стеклу гостиной. Звон стоял неимоверный.
— Анна, она не остановится! У неё крыша поехала от шока! Надо бежать через заднюю дверь в гараж, пока она перезаряжает! Это охотничье ружьё, там только два патрона!
— Там был запас в сарае, — прошептала Анна побелевшими губами. — Она безумна, Дима. Я не знаю, сколько у неё патронов.
— Тогда хватай Павлика.
В этот момент Вера Степановна шагнула ближе к разбитому окну. Осколки хрустели под её ногами. Она была похожа на персонажа из фильма ужасов — спокойная, методичная, с пустыми глазами, в которых застыла вселенская обида.
— Анечка-а, — прошелестела она, заглядывая внутрь, и ствол ружья медленно просунулся в разбитую раму. — Ты решила, что можешь распоряжаться в моём доме? Ты думаешь, чистота — это пустые углы? Чистота — это когда есть память. А память тяжелая. Ты не вынесла тяжести.
— Мама, не надо, — зарыдал Дима, вставая и закрывая собой дверь в детскую. — Хочешь, убей меня. Я виноват. Я согласился. Я слабак. Но не трогай их.
Вера Степановна на мгновение замерла. Её палец лежал на спусковом крючке. Тишина стала абсолютной, только тихо скулил Паша.
— Вы думаете, я стреляю в вас? — спросила она тихо, и по её морщинистой щеке наконец скатилась одинокая слеза. — Нет, сынок. Я стреляю в пустоту. В это новое... где нет даже звука тех часов.
Женщина отошла от дома и остановилась посреди двора. Нажать на курок большим пальцем ноги было проще, чем казалось. Послышался ещё один выстрел, а через секунду на землю упало тело.