В заголовке, речь про Софью Зотову из "Гардемаринов"
Если по кому-то, Анна де Бейль, сначала добровольно пошла в монастырь, затем добровольно приняла постриг, а потом решила сбежать, прихватив священника.
Таким, по мне, путь один, по адресу, которому Раневская послала пионэров.
Ага, многоходовочка это видать, по ним, что бы спереть священные сосуды.
Так вот, хоть Дюма тут на её биографию забил, намного больше смысла, что с будущей Миледи было примерно то же самое.
Зотову сами монастырские склоняли к постригу, что бы она наследство отдала. С Миледи, такое же возможно. Но есть и варианты, что родные её туда оправили, конечно, то же ради денег от родителей. Вспоминаем Квентина Дорварда, где ГГ-ня то же собиралась в монастырь, но сюзерен мог у неё всё отобрать, и она тогда могла упевать только на сбор от друзей родителей, без денег дворянку бы никто не взял. За Миледи то же, или кто-то заплатил, или хотели от неё её имущество и деньги получить.
Для понимания этого пути Миледи, нужно понимать, как Дюма относился к действиям героев, через пару лет, когда писал 20 лет спустя. Ведь тогда будет более понятны, все оттенки серого в Трёх мушкетёрах. А их не мало, если не считать Дюма за создателя обычного мыла.
Итак, Двадцать лет спустя, сокращённо ДЛС. ТМ - соответственно.
Это был человек лет двадцати двух или трех, которого аскетическая жизнь делала на вид гораздо старше.
Явные проблемы с логикой, у рассказчика.
Так если на вид гораздо старше, как определил, что 22-23. Что, по документам, так почему не точно.
В самом деле! - воскликнул хозяин. - Горе нашему дому! Это бывший
бетюнский палач!
- Бывший бетюнский палач! - прошептал молодой монах, останавливаясь, и на лице его отразилось отвращение к тому, кого он собирался исповедовать.
Явно, так как ДВС, тоже роман -фельетон. Дюма похоже ещё не знает, что Мордаунт сам палачом станет. Тут отвращение, мол палача слушать. А гораздо разумнее было бы, что не палач его задел, а Бетюнский. Тут Дюма глупо изображает, что мол ничего Мордаунт не знает. И именно глупо. Убийство Бекингема, такой фурор вызвало, что его обсуждали все. А уж слухи, как именно, точно были, и что женщина там поработала. Так же невозможно, что бы Винтер не рассказал Карлу, что женщину казнили, за убийство его фаворита. А дворец, с его толпой слуг, точно не то место, где всё будет в тайне. Так что взрослый Мордаунт, когда занялся историей матери, точно слышал слухи. Про женщину, которая манипулировала Фельтоном. И что её потом казнили, пусть не в Бетюне, но где-то во Франции. Вот тут, гораздо более понятны все реакции Мордаунта будут.
- Пока я лишал жизни во имя закона и правосудия, мое дело не мешало мне спать спокойно, потому что я был под покровом правосудия и закона.
Но с той ужасной ночи, когда я послужил орудием личной мести и с гневом поднял меч на божие создание, с того самого дня... -
Никто уже полтора века, или не обращает внимание, а с чего эта рефлексия у палача возникла.
Или относятся к роману как к мылу, без желания копнуть, хоть немного глубже в психологию.
В ТМ нет ни намёка, что тот палач, может как-то начать каяться, даже пусть и убийство, но по нему же, исчадия ада.
Так же, ноль реакции, что у Винтера, Д Артаньяна и Арамиса, ни намёка на рефлексию. Портоса не учитываем, с его "дерусь. потому что дерусь", он вообще не в состоянии как-то анализировать, свои прошлые поступки.
А у Атоса, рефлексия дошла вообще до идиотизма. И именно так, если она, всего лишь из-за убийства-исчадия ада.
Надо же, какое совпадение, рефлексия возникла только у тех двух, которые общались с Миледи, за 5-6 лет до появления Д Артаньяна в Менге.
Далее всё будет подробно.
Но я думаю, что бог не простил меня, и каждую ночь встает передо мною тень этой женщины.
- Женщины! Так вы убили женщину? - воскликнул монах.
А тут, с чего такая истерия. По всему описанию Мордаунта, нет ни намёка, что он такой джентмен, что так среагирует, на убийство, какой-то абстрактной женщины. Везде змеёныш, который от змеи, исчадия ада. Что, эмпатия тут у него прорезалась, и Дюма это имел ввиду. Даже если так, то чушь это собачья, противоречит всему, что сам же Дюма и написал о нём.
Вот это то самое, о чём уже начал. На порядок больше смысла, что часть информации у него уж есть. Тогда, если это даже эмпатия, то не на пустом месте, а в отношении матери, которую то же, какой-то палач убил.
Можно и вообще без эмпатии, что разумнее, для тех признаков психопатии, что есть у Мордаунта.
Тут просто есть совпадение, с тем, что ему уже известно.
- Однажды вечером ко мне явился человек и передал приказ. Я последовал за ним. Четверо других господ, ждали меня. Я надел маску, и они увели меня с собой. Мы поехали. Я решил отказаться, если дело, которого от меня потребуют, окажется несправедливым. Проехали мы пять-шесть миль в угрюмом молчании, почти не обменявшись ни одним словом. Наконец они по казали мне в окно небольшого домика на женщину, которая сидела у стола, облокотившись, и сказали мне: "Вот та, которую нужно казнить".
- Ужасно! - сказал монах. - И вы повиновались?
- Отец мой, она была чудовищем, а не женщиной. Говорят, она отравила своего второго мужа, пыталась убить своего деверя, бывшего среди этих людей. Она незадолго перед тем отравила одну молодую женщину, свою соперницу, а когда она жила в Англии, по ее проискам, говорят, был заколот любимец короля.
- Бекингэм! - воскликнул монах.
- Да, Бекингэм.
- Так она была англичанка, эта женщина?
- Нет, она была француженка, но вышла замуж в Англии.
Монах побледнел, отер свой лоб и встал, чтобы запереть дверь на зад-
вижку. Палач подумал, что он покидает его, и со стоном упал на кровать.
Что, неужели даже не знал, что её связывали с убийством Бекингема. С чего тогда явно среагировал. Что, только на совпадение, что француженка, и замуж в Англии. Так при таком, ещё рано дверь закрывать. Ага, за не знакомую бабу, решил вписаться, прямо идеально, с характером его совпадает. А вот Бекингем, это уже шансов, на просто совпадение, совсем мало.
Один был иностранец, - кажется, англичанин. Четверо других были французы и в мушкетерской форме.
- Их звали?.. - спросил монах.
- Я не знаю. Только все они называли англичанина милордом.
Если кто тупит, то палач исповедуется перед смертью. И ещё ни намёка, что бы он мог понять, что у исповедника, есть личное к этой истории. И что он к церкви, никакого отношения.
И что, проблемы с памятью, вот ТМ, тут он рядом, и не слышал что ли.
— Что случилось? — крикнул д′Артаньян. — Неужели она уехала из Армантьера?
Гримо утвердительно кивнул головой. Д′Артаньян заскрежетал зубами.
— Молчи, д′Артаньян! — приказал Атос. — Я все взял на себя, так предоставь мне расспросить Гримо.
Дальше.
Господин д′Артаньян, вам первому обвинять.
Если в первом, ещё можно валить на погоду, мол дождь, тут палач в комнате, и всё прекрасно слышал.
И сказки для детского сада, что ему не было интересно, кто её судит. Для понимания, справедливо или нет, хоть какие-то имена, имели прямое значение.
Этого уже достаточно, что бы отключив мышление пубертата, сменив его на взрослое, иметь факт, палач именно соврал на исповеди.
Он мог сказать, что не помнит, вот тут тогда не придерёшься.
Дальше Мордаунт про описание внешнего вида, как будь-то красота и цвет волос, сразу давали подтверждение про мать.
Вот это, можно натянуть на анекдот, про строки. Эти вопросы, разумному человеку, вообще ничего не добавляли, ага, красивых же, там по пальцем пересчитать можно.
У Дюма так.
Монах, казалось, испытывал странное волнение. Он дрожал всем телом.
Видно было, что он хочет задать один вопрос и не решается.
Наконец, сделав страшное усилие над собой, он сказал:
Теперь ещё и Мордаунт рефлексёр, это когда знание, что же случилось с матерью, его уже много лет волнует.
Ага, он то боялся узнать, что это именно она.
Уж точно, то как он описан, не стал бы он тут "не решаться", когда уже даже имена палачей спросил. Если это не она, ему то какая разница.
Вот диалог, который умный сценарист здесь и сделает.
===
- Один был иностранец, - кажется, англичанин. Четверо других были
французы и в мушкетерской форме.
- Их звали?.. - спросил монах.
- Я не знаю. Только все они называли англичанина милордом.- А эта женщина была красива?.....
- Как звали эту женщину?
- Не знаю. Как я вам сказал, она была два раза замужем, и, кажется,
один раз в Англии, а второй - во Франции.
===
Дальше разумно, если не знаешь имя, надо искать дополнительную информацию. Если бы хоть про возраст сначала спросил, а не ничего не дающее, про красоту, ещё как-то.
Тут уже, даже с самым детсадовским мышлением, не отмажут палача, что он врёт на исповеди.
И ведь если она всего лишь исчадие ада, с чего скрывать имя. Наоборот, для оправдания, что имелись все основания, надо его назвать. Что бы в случаи чего, монах проверил, и понял, что уж за дело то точно её, за нарушение божеских заповедей, фиг с ним, с законом.
- Увы! - ответил палач. - Я говорил вам, отец мои, что в этой женщине под ангельской наружностью скрывался адский дух, и когда я увидел ее, когда я вспомнил все зло, которое она мне сделала...
Опять, ад и зло, но имя не назову. Или тут будут ещё на память его валить, что он и её имя забыл.
Мой брат был ее первым любовником. Она была виновна в смерти моего брата. Не глядите на меня так, отец мой. Неужели я так тяжко согрешил и вы не простите меня?
Тут две важных вещи.
Первое, что первый любовник. То есть, даже он признаёт, что не успела развратом до брата позаниматься. Ведь без брака, только любовник может. Хотя найдутся болтуны, что мол ещё до монастыря, замужем уже побывала.
Второе, "отец мой", что окончательно доказывает, что ни намёка на подозрение, и врёт он именно на исповеди, и перед смертью. И даже нет отмазки, мол чужая тайна, про тайну исповеди, он прекрасно знает.
Тогда, - закончил монах, - вы должны знать ее
девичье имя.
- О, боже мой, боже мой, - стонал палач, - мне кажется, что я умираю!
Дайте скорее отпущение, отец мой, отпущение!
- Скажи ее имя, - крикнул монах, - и я отпущу тебе твои грехи!
- Ее звали... господи, сжалься надо мной, - шептал палач, падая на
подушку, бледный, в смертельном трепете.
- Ее имя, - повторял монах, наклоняясь над ним, словно желая силой
вырвать у него это имя, если бы тот отказался назвать его, - ее имя, или
ты не получишь отпущения!
Умирающий, казалось, собрал все свои силы. Глаза монаха сверкали.
- Анна де Бейль, - прошептал раненый.
Для начала, косяк Дюма явный. В Англии-она Шарлота Баксон.
Свое первое имя, она точно не афишировала, это мягко говоря. В монастыре она была именно под ним. И замуж вышла под ним.
Так что две проблемы, если под это имя, кто копать начнёт, под замужнюю Леди Винтер. Винтер его узнал на суде, но откуда это вылезло бы, даже в виде слухов.
Мордаунт точно не мог знать это имя Анна де Бейль. Не надо сказок, что она кормилице открылась, не понимая последствий, не говоря уж о других.
А вот Шарлотту, Атос назвал на суде, так что в сериале, разумнее, что оба имени палач назвал.
Тут есть ещё одно у Дюма, но уже по принципу, кина бы не было.
Ведь узнай Мордаунт имена, следующие сцены не возможны.
Мордаунт поймал его на вранье, так что разумно предположить, что он посчитал, что и про имена других он соврал. Так что прежде чем войти в истерику - она моя мать, лучше всё таки, что бы он попытался узнать. Но теперь, уже точно палач бы понял, что что-то не так. Каким местом, на отпущение грехов, влияют имена соучастников, это же не суд, или следствие, а исповедь. Имя жертвы, ещё как-то.
А вот когда уже стало понятно, что ничего Мордаунт больше не получит, тогда и про мать, и кинжал в грудь.