— Не пойду! — сказала юная Авдотья и даже ножкой топнула. — За него не пойду, что хотите со мной делайте, хоть режьте, я и попу объявлю, что не согласна, пуще опозоритесь!
В горнице царил полумрак, свечи в тяжелых подсвечниках метали длинные, дрожащие тени по ликам святых на иконных окладах. Княжна стояла перед раскрытым ларцем с приданым, где на соболях лежал расшитый жемчугом убрус, но её пальцы не касались шелка. Вместо того чтобы в последний раз примерить очелье, она вдруг медленно повернулась к дверям — и в горнице наступила та звенящая тишина, какая бывает перед грозой.
— Не пойду, — прозвучало не как каприз избалованной девицы, а как приговор.
Было это не позднее осени 1546-го, в ту пору, когда юный государь Иван Васильевич только начинал править самостоятельно, а знать, пережившая годы боярского правления, вновь схлестнулась в борьбе за место у трона.
Княжна Авдотья Ивановна Мезецкая, дочь Ивана Михайловича Меньшого Мезецкого и княгини Евфимии Протопоповой, осталась сиротой ещё в детстве. Мать и отец умерли, когда девочке едва минуло двенадцать, взяла сироту к себе бабка Марфа — вдова протопопа Благовещенского собора Московского Кремля Василия Кузьмича, духовника великого князя Василия III, который принимал последний вздох государя.
Авдотья выросла под присмотром бабушки и дяди по матери Ивана Протопопова, человека крутого нравом, хозяйственного, привыкшего решать дела твердой рукой. Род Мезецких — ветвь черниговских князей, потомков Рюрика, давал право на высокое место в местнической иерархии. Когда пришло время выдавать княжну замуж, выбор пал на достойного.
Жених — Иван Михайлович Воронцов, сын боярина Михаила Семеновича Воронцова, бывшего в годы правления Елены Глинской одним из вершителей судеб государства, сидел в темнице вместе с Михаилом Глинским, после освобождения водил полки на литовцев и шведов.
Род Воронцовых древний, именитый, хотя и не княжеский, вел происхождение от Федора Воронца, брата тысяцкого Василия Вельяминова. Воронцовы-Вельяминовы служили московским государям с XIII века.
Дядя жениха, Федор-Демид Воронцов, в начале 1540-х годов пользовался огромным влиянием на юного Ивана Грозного — «снискал любовь подрастающего Иоанна IV», как писали современники. Но в 1546 году, как раз когда сватали Авдотью, по ложному доносу Федора-Демида и его племянника казнили, клан Воронцовых «зашатался».
Иван Михайлович тогда выжил, позже он станет воеводой, думным советником, дипломатом, но в момент сватовства брак с ним был уже не блестящей партией, а опасной. Однако, как пишет в своей духовной грамоте бабка Марфа, причина отказа была иной — не политической.
Бабушка Авдотьи пишет прямо: «И по грехом моим, вражью споною внука моя за Ивана не похотела». «Вражья спона» — дьявольское наваждение, бесовская помеха. То есть, с точки зрения благочестивой старухи, внучка просто взбесилась, но для нас, спустя пять веков, ясно: Авдотья полюбила другого.
Туманились глаза шестнадцатилетней княжны при виде князя Юрия Ивановича Пронского-Шемякина из рода Рюриковичей, потомка черниговских и рязанских князей, сына воеводы Ивана Васильевича Пронского-Шемяки.
В 1547 году, когда состоится свадьба Ивана Грозного с Анастасией Романовной Захарьиной, Юрий Пронский будет держать царский колпак и «спать у постели», а на другой день мыться в одной мыльне с великим князем. Это знак высочайшего доверия. Выходит, не беден и не худороден был избранник Авдотьи, просто его род Пронских не обладал такой концентрацией власти, как Воронцовы.
Авдотья видела обоих молодцов и сравнивала. Воронцов — боярский сын, человек круга своего дяди Федора-Демида, интригана и временщика. Пронский — «юноша зело храбрый», как назовет его Курбский. Воин, а не царедворец.
Только вдумайтесь: девушка-сирота, пусть и знатного рода, в середине 16 века, когда ударили по рукам, когда подписали «рядную запись» и договорились о приданом, когда назначен день венчания, говорит «нет». В 16 лет. Это было немыслимо, непредставимо, кощунственно, это было настолько редко, что отказ Авдотьи даже попал в летописи.
Для жениха отказ девицы означал позор, по обычаю, подписывая «рядную запись», в нее вносили пункт о неустойке за разрыв помолвки. Сумма была записана чудовищная — пятьсот рублей серебром. Писали же, скорее, как дань законам и обычаям, на практике редко доходило до выплат: девушки послушно шагали под венец с теми, за кого их просватали родственники.
«Пятьсот рублев» по тем временам — это стада лошадей, несколько деревень с людьми. Для сравнения: годовая дань, которую позже астраханский хан обязался платить Москве, составляла 40 тысяч алтын — около 1200 рублей. Неустойка Авдотьи равнялась почти полугодовой дани с целого ханства!
Родня Авдотьи взбунтовалась, на девушку кричали, грозились запереть в монастыре, объявить сумасшедшей, но бабка Марфа, имевшая собственные деньги — наследство после мужа, который, будучи духовником великого князя, не бедствовал, любила внучку больше, чем родовую честь и серебро.
Марфа продала два села: Борисоглебское и Кощово, как полагают историки. Выложила пятьсот рублей и записала в своей духовной грамоте фразу, которая пережила века: «500 рублев слёз ее ради», чтобы внучка не плакала в навязанном замужестве, чтобы была счастлива в браке с любимым.
Свадьба Евдокии Мезецкой с князем Юрием Пронским-Шемякиным состоялась предположительно в конце 1546-го или в начале 1547 года. Восемь лет, которые они прожили вместе, вместили в себя главные победы молодого Ивана Грозного: взятие Казани и Астрахани.
Юрий Пронский был в самой гуще событий. В 1549–1550 годах он рында (телохранитель) царя в первом Казанском походе, затем стольник. В 1551 году стоит с полком в Нижнем Новгороде, потом на Михайлове — охраняет южные рубежи от крымцев. В 1552 году случилось главное дело его жизни: он командует семитысячным отрядом пехоты и конницы, который первым пошел на штурм Казани.
2 октября 1552 года, в день падения столицы Казанского ханства, князь Юрий Пронский ворвался в город через Збойливые ворота. Был легко ранен. Курбский, сам участник тех событий, оставил о нем строку: «княжато Пронский Юрий, юноша зело храбрый».
Весной 1554 года царь снарядил карательный поход на Астрахань: хан Ямгурчи нарушил договор, ограбив русское посольство. Во главе тридцатитысячного войска поставил князя Юрия Ивановича Пронского-Шемякина. Шли на судах по Волге, Пронский разбил астраханский авангард у Черного острова, саму Астрахань взял без боя — город сдался при первом же появлении русских полков. 29 июля 1554 года, оставив в Астрахани гарнизон, муж Авдотьи отправился назад в Москву.
В октябре того же года, получив богатые дары от государя, Юрий должен был стоять с передовым полком в Калуге, но по какой-то причине оказался в Рязани, а там, вдали от столицы, в том же 1554 году, неожиданно умер. Князю было чуть больше тридцати, что свело в могилу крепкого молодого воина — неизвестно. Только восемь лет и было отпущено влюбленным счастья, деток паре не дал Господь.
Княгиня Авдотья осталась вдовой в возрасте около 25-ти лет, красивая, богатая, знатная — завидная партия. Второй брак для молодой вдовы был делом обычным, даже ожидаемым. Переговаривались, полагая, что княгиня не выйдет больше замуж — уйдет в монастырь. Но бунтарка Авдотья выбрала третий вариант: осталась в миру.
— Не нужен мне другой муж, никого, кроме князя Юрия рядом видеть не желаю, никому больше себя не отдам, ради памяти лады моего милого, — отвечала Авдотья, когда с ней осторожно заговаривали о сватовстве.
Вдова взялась за управление землями и оказалась хозяйкой хваткой и жесткой. В 1559/60 году она передала в Троице-Сергиев монастырь село Алексино в Стародубе Ряполовском. Но не просто подарила — выговорила себе право пожизненного владения. Хитрый, расчетливый ход, чтобы обеспечить себе старость и одновременно поминовение души после смерти.
В 1557/58 году княгиня Авдотья Пронская-Шемякина судилась со своими же двоюродными братьями и дядей по отцу — князьями Семеном Михайловичем Мезецким и Юрием Ивановичем Шапкиным. Тяжба шла о «смежных угодьях» — где чья земля, где чей лес, где чьи бортные места. Муторное, кропотливое дело, требующее знания каждого оврага. Женщина, одна, в суде против мужчин своего рода выиграла процесс, второй раз нарушив правила и обычая своего сурового, неласкового к женщинам, века.
В 1564 или 1565 году Авдотья написала духовную грамоту — завещание, удивительный документ, полный достоинства и боли. Княгиня в нем простила долги своему двоюродному брату, щедро одарила верных слуг, распорядилась вотчинами. А самое главное — она попросила похоронить себя не в родовой усыпальнице Мезецких при Богоявленском монастыре, а в Троице-Сергиевой лавре.
Почему? Потому что там, в Троице-Сергиевой лавре, был похоронен её муж — князь Юрий Пронский-Шемякин. Хотела вдова в вечности быть рядом с тем, ради кого пошла на скандал, кого любила всю свою жизнь. Верно поняла бабка Марфа свою строптивую внучку — за такое чувство не жаль серебра.
Спасибо за лайки!