— Ну сколько можно в этом саду ковыряться, Нина? Тебе уже шестьдесят, руки вон все в земле. А дача, между прочим, молодым нужнее. Молодёжи простор нужен, воздух, место для детей.
Нина Петровна не обернулась сразу. Она домотала до конца ряд помидорной рассады, воткнула колышек, потом распрямилась, потёрла поясницу и только после этого посмотрела на золовку. Зинаида Степановна стояла у калитки в белых брюках и голубой блузке, совершенно не дачного вида, будто зашла с проспекта. Шестьдесят восемь лет, а держится так, точно ей тридцать пять и весь мир у её ног.
— Здравствуй, Зина, — сказала Нина Петровна. — Ты бы позвонила, я бы пирог поставила.
— Пирог, — повторила Зинаида Степановна с таким выражением, будто слово «пирог» её лично обидело. — Да мне не пирог нужен. Я по делу. Серьёзному делу. Ты хоть понимаешь, что мы, между прочим, тоже наследники? Виктор был мне родным братом. Родным. А ты сидишь здесь со своими огурцами и делаешь вид, что ничего не происходит.
Нина Петровна сняла садовые перчатки, одну, потом вторую, сложила их аккуратно на бортик грядки.
— Чай будешь?
— Буду, — сказала Зинаида Степановна, уже толкая калитку.
Вот так это и начиналось. Не сразу, не в первые недели после того, как Виктор ушёл. Первые два месяца Зинаида Степановна появлялась с постным лицом, говорила тихо, называла Нину «сестрёнкой», хотя никогда раньше так не называла, и смотрела по сторонам. Нина Петровна тогда была в таком состоянии, что почти не замечала этих взглядов. Сидела, отвечала на соболезнования, принимала касания рук и слова «держись, ты сильная». Сильная. Это было смешно слышать в те месяцы. Но она держалась, потому что больше некому было.
Виктор умер в октябре, быстро и совсем не вовремя, хотя когда бывает вовремя. Сердце. Пятьдесят восемь лет, совсем не старик, но сердце решило иначе. Они прожили вместе тридцать два года. Не идеально, как у всех, с претензиями и молчаливыми вечерами, но всё равно это была жизнь на двоих, и без него квартира стала другой. Не пустой даже, а просто другой, точно в комнате переставили мебель и привыкнуть к новому расположению никак не получается.
К весне Нина Петровна начала приходить в себя. Записалась снова в театральный абонемент, который бросила в ноябре. Вышла на дачу, как только сошёл снег. Посадила розы. Три новых куста, потому что розы требуют внимания, а внимание надо было куда-то девать.
И вот тогда Зинаида Степановна активизировалась.
Сначала приходила одна. Пила чай, смотрела по сторонам, говорила что-то про «судьбу», про «одинокую женщину», про «возраст». Потом стала приводить сына. Олег, сорок лет, крупный, с животиком, который он почему-то считал признаком солидности, и с улыбкой, которая появлялась ровно тогда, когда надо было что-то попросить. Жена его, Света, тридцать восемь лет, белёсая, тихая, с привычкой смотреть в телефон и вставлять «да-да» в нужных местах, сначала приходила редко, потом всё чаще.
Они пили чай. Ели пироги, которые Нина Петровна всё равно пекла, потому что не умела печь мало. Олег говорил про «рыночные цены» и «инвестиции в недвижимость». Зинаида Степановна говорила про «братнину волю» и про то, что «Витя, конечно, хотел, чтобы всё по-человечески». Света листала телефон и ела второй кусок.
На том майском визите, когда Зинаида Степановна пришла в белых брюках и разговор про дачу случился в первый раз, Нина Петровна ещё думала, что это разовая история. Поговорят и перестанут. Люди иногда говорят лишнее, потом сами же стесняются.
Она не угадала.
За чаем Зинаида Степановна развернула тему широко и основательно, как разворачивают скатерть на большой стол.
— Ты пойми, Нина, я не о себе думаю. О тебе думаю. Одной женщине в твоём возрасте дачу тянуть, это же нагрузка. Физическая нагрузка. Врачи, между прочим, говорят, что в шестьдесят лет уже надо беречь себя. А тут грядки, полив, картошка.
— У меня нет картошки, — сказала Нина Петровна. — Я розы выращиваю.
— Розы, картошка, какая разница. Я про принцип говорю. И потом, квартира большая. Двушка в центре. Тебе одной много. Олег с семьёй в однушке ютится, представляешь?
Олег кивнул с видом человека, которого жизнь обошла несправедливо.
— Мы же не чужие, — добавила Зинаида Степановна. — Мы семья.
Нина Петровна смотрела на свою чашку. Чашка была красивая, в розочках, они с Виктором купили её на ярмарке в Суздале, лет пятнадцать назад. Она тогда смеялась, что он выбрал самую пошлую из всех, а он говорил, что в ней есть характер. Характер.
— Я подумаю, — сказала она.
Это было ошибкой. «Подумаю» они поняли как приглашение.
Визиты участились. Раз в неделю, потом через день, потом Зинаида Степановна начала звонить по утрам, «просто узнать, как ты там». Олег стал говорить про нотариуса и про то, что «надо всё оформить цивилизованно, пока есть возможность». Света перестала прятаться за телефоном и начала смотреть на вещи. Не грубо, нет, просто иногда задерживала взгляд на серванте, на ковре, на телевизоре.
Нина Петровна всё это видела. Она вообще многое видела, просто не всегда считала нужным показывать, что видит.
С Галиной она разговаривала о разном. Галина жила в соседней квартире, на год больше шестидесяти, разведена давно и, по её собственному выражению, «на полной свободе, как чайка, только без моря». Они познакомились ещё когда Нина с Виктором только переехали, и с тех пор дружили ровно, без восторгов, но надёжно. Галина умела слушать и умела говорить прямо, что было редкостью.
— Слушай, Нин, а ты не думала им просто сказать? — спросила Галина однажды вечером, когда они сидели на кухне у Нины с чаем и остатками яблочного пирога. — Ну, прямым текстом. Уходите и не возвращайтесь.
— Думала.
— И?
— И не хочу скандала.
Галина подумала.
— Понимаю. Но они же на тебя давят. Уже сколько месяцев?
— С апреля.
— Четыре месяца, — Галина покачала головой. — Это уже не гости. Это осада.
Нина Петровна усмехнулась. Осада, хорошее слово. Точное.
— Они же ничего плохого формально не делают, — сказала она. — Приходят. Едят пирог. Говорят про семью. Всё вежливо, всё с улыбками. Если я скажу «убирайтесь», они пойдут жаловаться соседям, в поликлинику, друг другу, что я невменяемая вдова, которая гоняет родных людей.
— Ну и пусть жалуются.
— Не хочу такую историю. Я хочу, чтобы они сами ушли. Добровольно и навсегда.
Галина помолчала, откусила пирог, пожевала.
— Это сложнее.
— Значит, надо придумать, — сказала Нина Петровна.
Она ещё не знала, что именно придумает. Мысль пришла позже, в августе, в совершенно неожиданный момент. Но это случилось не сразу, потому что сначала было ещё несколько важных разговоров, которые всё расставили по местам.
Июль выдался жаркий, душный, такой, что даже на даче не спасало. Нина Петровна ездила туда каждые два-три дня, поливала, пропалывала, разговаривала с розами. Розы вели себя хорошо, особенно два новых куста, которые она посадила в апреле, они уже дали первые бутоны, бледно-розовые, почти белые. Она их срезала, привезла домой, поставила в вазу, и квартира сразу стала другой. Лучше.
Родственники приехали на дачу без предупреждения. Это была суббота, Нина Петровна возилась с заготовками, на плите стояли три кастрюли с огурцами, пахло укропом и чесноком, всё окно было в пару. Калитку она не слышала из-за кастрюль, и они просто вошли. Все трое: Зинаида Степановна, Олег и Света.
Зинаида Степановна оглядела кухню с таким лицом, будто зашла не на дачу, а на какую-то инспекцию.
— Занята, вижу, — сказала она.
— Огурцы закрываю, — ответила Нина Петровна. — Раз приехали, помогите. Банки вон на столе.
Света неожиданно взяла банку. Олег подпёр дверь и огляделся.
— Нина Петровна, а мы вот что подумали, — начал он, и по тону она уже поняла, что речь пойдёт не про огурцы. — Дача ведь большая. Участок десять соток. Нам с Галей, ну то есть со Светой, нам бы здесь очень пригодилось. Детей вывозить, воздух.
— У вас есть дети? — спросила Нина Петровна.
— Пока нет, но планируем.
— Планируете, — повторила она.
— Ну и потом, Нина Петровна, вы же сами говорили, что одной тяжело тянуть.
Нина Петровна помешала рассол, сняла пену. Она не говорила ничего подобного, но спорить про это было неинтересно.
— Оформить хотите? — спросила она прямо.
Олег чуть замялся, потом кивнул.
— Ну, по-родственному. Переписать просто. Чтоб всё честно было.
— А квартира? — спросила Нина Петровна.
— Ну, квартира, — Олег посмотрел на мать. Зинаида Степановна слегка кивнула. — Квартира тоже. Ты же понимаешь, мама одна, ей тоже нужна поддержка. А у нас сейчас ситуация непростая.
— Понятно, — сказала Нина Петровна. Она взяла ковш, стала разливать рассол по банкам. Руки работали ровно, без дрожи.
Они ещё что-то говорили. Зинаида Степановна вставляла про «Витину волю» и про «семейные ценности». Света к тому моменту поставила банку обратно на стол и снова смотрела в телефон. Нина Петровна кивала, говорила «угу», «понятно», «подумаю», и все три кастрюли закрыла. Двенадцать банок вышло.
Когда они уехали, она вымыла руки, вышла в сад, села на скамейку у роз и просто посидела. Тихо. Солнце было уже низкое, жёлтое, по участку ходила соседская кошка. Нина Петровна смотрела на кошку.
Квартиру она отдавать не собиралась. Дачу тоже. Это было её и Витино, совместно нажитое, честно, трудами, ипотеками, ремонтами. Она тридцать лет работала в проектном бюро, Виктор на заводе, они вместе строили всё это, без чужой помощи. То, что Виктор приходился родным братом Зинаиде Степановне, ничего не меняло. Наследство было оформлено по закону, всё давно решено у нотариуса, Нина Петровна была единственным наследником. Закон был на её стороне.
Но родственники были в её квартире. Каждую неделю. Ели пироги и смотрели на сервант.
И тогда, в тот вечер, случился разговор, который всё изменил.
Нина Петровна возвращалась с дачи на электричке. Вагон был почти пустой, только несколько дачников с сумками и корзинами. Напротив неё сидел мужчина лет сорока пяти с газетой, и она засмотрелась на газету. Просто так. Потом отвела взгляд в окно, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. Это был Олег.
— Нина Петровна, привет. Ну как, подумали?
— Думаю, — сказала она.
— Ну вот, — Олег говорил добродушно, без давления, но она уже умела слышать, что за этим добродушием стоит. — А то мы тут с мамой поговорили, и вот, слушайте, Нина Петровна, если бы дача была оформлена на нас, мы бы её немного привели в порядок. Там же забор старый, и веранда требует. А у меня есть знакомые, строители, они бы всё сделали нормально. По-семейному, без лишних трат.
— Хорошо, — сказала она. — Я подумаю.
— Ну и ещё вот что. Я там с одним человеком поговорил, с риелтором. Так, предварительно. Дача ваша сейчас в хорошей цене. Участок большой, место неплохое. Можно продать и нормально жить.
— Продать, — повторила она.
— Ну да. Я бы, честно говоря, взял и продал, купил бы себе нормальный внедорожник. Давно хотел. Ну и маме что-нибудь.
Нина Петровна смотрела в окно. За стеклом мелькали дачные посёлки, заборы, яблони. Чья-то баня. Стог сена.
— Понятно, — сказала она. — Я подумаю.
Она убрала телефон в карман.
Мужчина с газетой вышел на следующей станции, и газета осталась на сиденье. Нина Петровна посмотрела на неё. Большая, плотная, шелестящая. Газетная бумага.
Что-то щёлкнуло. Не громко, не как в кино. Просто тихо щёлкнуло, как закрывается замок на знакомой двери.
Внедорожник, значит.
Она подобрала газету, сложила аккуратно и положила в сумку.
Следующие несколько дней Нина Петровна действовала методично и спокойно, как действовала всегда, когда брала серьёзное дело. Сначала зашла в сувенирный магазин на главной улице. Там, среди магнитиков и кружек с видами города, нашла то, что искала: сувенирные банкноты. Упакованные в целлофан пачки «игровых денег», очень похожих на настоящие на первый взгляд. Такие продавались как шуточный подарок, «миллион на день рождения». Она купила несколько наборов.
Дома она аккуратно разрезала целлофан, разложила «купюры» по столу и внимательно посмотрела. Да, похоже. Не совсем, конечно, но если лежит в пачке, и пачка перетянута резинкой, и лежит не одна, а десятки таких пачек, и всё это в полутьме шкафа, то впечатление создаётся. Определённое впечатление.
Она нарезала газеты на полосы нужного размера, сложила в пачки, прикрыла сверху и снизу сувенирными «купюрами», перетянула резинками. Вышло аккуратно. Убедительно. Сложила в стопку, потом взяла с антресолей трёхлитровую банку, ту самую, в которой в прошлом году были огурцы. Вымыла её, высушила. Набила пачками. Плотно, до горлышка. Закрыла металлической крышкой, не закатывая, просто надела. И поставила на полку в шкаф. Не глубоко, а так, чтобы видно было, если открыть дверцу.
Потом подумала и добавила сверху старый шерстяной платок, небрежно, как будто прикрыла случайно.
Галине она позвонила вечером.
— Галь, ты завтра свободна?
— Свободна. А что?
— Зайди, расскажу.
Галина пришла в десять, с пакетом слив из своего сада. Нина Петровна поставила чай, и они сели за стол.
— Слушай, — начала Нина Петровна, — ты помнишь, мы говорили, что они сами должны уйти?
— Помню.
— Я придумала.
Она рассказала. Галина слушала сначала серьёзно, потом всё внимательнее, потом прижала руку ко рту.
— Нин. Это же...
— Что?
— Это же гениально. Нет, подожди. — Галина встала, прошлась по кухне. — Они увидят банку. Решат, что там деньги. Начнут лебезить. И будут лебезить, пока не поймут, что там газеты.
— Да.
— А когда поймут?
— На Новый год. Я устрою торжественное вскрытие.
Галина засмеялась. По-настоящему, от души, так что пришлось прикрыться рукой.
— Нина Петровна, — сказала она, отсмеявшись, — тебе надо было юристом работать. Или режиссёром.
— Я работала архитектором. Это похоже.
Они посидели ещё немного. Галина спрашивала детали, Нина отвечала. Было ясно, что план рабочий. Потому что жадность, когда её правильно направить, работает лучше любого плана.
Всё началось со случайности, которая на самом деле была подготовлена.
Через четыре дня после разговора с Галиной Нина Петровна позвонила Зинаиде Степановне сама. Это было необычно, обычно звонили они.
— Зина, приходи чай пить. Поговорить хочу.
Зинаида Степановна пришла через час. Одна. Нина усадила её за стол, поставила пирог с яблоками, налила чаю.
— Ты что-то решила? — спросила Зинаида Степановна, едва сев.
— Ещё нет, — сказала Нина Петровна. — Но думаю серьёзно. Понимаешь, Зина, я разбираю Витины вещи. Это непросто. Везде что-то лежит.
— Конечно, конечно, — Зинаида Степановна покивала сочувственно.
— Вот и в шкафу нашла кое-что. Виктор у меня, ты же знаешь, был человек непростой. Копил потихоньку, мне не говорил. Я и не знала.
Зинаида Степановна перестала жевать.
— Что нашла?
— Да вот, — Нина Петровна встала, прошла в комнату, открыла шкаф. Достала банку, поставила на стол. Банка была увесистая, пачки сидели плотно.
Зинаида Степановна смотрела на банку. Молчала. Потом:
— Это что?
— Виктор откладывал. Я не знала сколько. Теперь вот. — Нина Петровна покачала головой задумчиво, убрала банку обратно в шкаф, прикрыла платком. — Надо разобраться, что с этим делать.
— Да, надо, — сказала Зинаида Степановна. Голос у неё стал другим. Мягче и как-то влажнее.
Они допили чай. Зинаида Степановна ушла. На прощание погладила Нину по руке и сказала:
— Ты не переживай. Мы рядом.
Нина Петровна закрыла дверь, вернулась на кухню. Доела свой кусок пирога.
Ну вот и всё. Началось.
То, что последовало за этим, было и смешно, и поучительно, и немного утомительно, хотя Нина Петровна старалась воспринимать это как театральный спектакль, на который она сама купила билет и сама написала пьесу.
Зинаида Степановна позвонила на следующее утро. Просто спросить, «как ты там, не нужна ли помощь». Нина сказала, что всё хорошо. На третий день Зинаида приехала снова, на этот раз с домашним пирогом. Домашним. Нина Петровна не помнила, чтобы Зинаида когда-либо приносила домашнее. Обычно покупала в кулинарии или вовсе с пустыми руками.
Пирог был с капустой. Хороший пирог, надо признать.
— Как ты, Ниночка? — спросила Зинаида Степановна, оглядываясь. Взгляд скользнул к шкафу. Нина заметила. Конечно, заметила.
— Нормально, — сказала Нина. — Вот в театр собираюсь. Абонемент у меня.
— В театр, это хорошо, — закивала Зинаида. — Надо, надо выходить. Ты молодец, не замыкаешься. Слушай, а с той банкой ты что решила?
— Никак пока. Лежит.
— Ну и пусть лежит, никуда не денется, — сказала Зинаида Степановна немного быстрее, чем надо. Потом добавила, как бы между прочим: — А там много?
Нина Петровна посмотрела на неё ровно.
— Не считала. Тяжёлая.
Зинаида Степановна кивнула с таким видом, точно это был ответ на вопрос, который она давно хотела задать.
Через три дня приехали Олег со Светой. Олег был подчёркнуто любезен. Спросил про здоровье. Спросил про дачу. Спросил, не течёт ли кран. Кран не тёк, но Олег его всё равно проверил, покрутил вентиль, кивнул и сказал, что надо за этим следить.
— Нина Петровна, если что по дому нужно, вы только скажите. Мы всегда.
Света улыбнулась с дивана. Тоже редкость.
Нина Петровна принесла чай, поставила варенье. Смородиновое, своё.
— Угощайтесь.
— Ой, спасибо, — сказала Света. — Вы так умеете готовить. Это же надо, и варенье, и пироги, и огурцы. Просто талант.
— Просто привычка, — сказала Нина Петровна.
Олег взял варенье, намазал на хлеб, поел, а потом сказал, как бы к слову:
— Нина Петровна, мы с мамой поговорили. Вы там насчёт разных бумаг, ну документов, не торопитесь. Не надо спешить. Всё это подождёт. Главное, чтоб вам хорошо было.
Нина кивнула. Надела на лицо лёгкое удивление.
— Да я и не спешу никуда.
— Вот и правильно, — сказал Олег. — Вот и хорошо.
Он ещё поел варенья. Потом Света спросила разрешения в туалет, прошла через коридор, мимо шкафа. Нина Петровна сидела спиной и не смотрела, но слышала, как Света чуть замедлила шаг. Чуть-чуть, на одну секунду.
После их ухода она открыла шкаф, посмотрела на банку. Банка стояла спокойно, платок немного съехал. Нина поправила платок. Подумала и съехала его обратно, как было.
Август сменился сентябрём. Сентябрь в этих краях был хорошим временем, не жарким, не холодным, с тихим светом и запахом антоновских яблок. Нина Петровна ездила на дачу закрывать сезон, выкопала луковицы роз, укутала, спрятала до весны. Сварила ещё партию варенья, яблочного, самого простого, двенадцать банок. Съездила в театр, смотрела спектакль по Чехову, и потом долго думала о нём, не о родственниках, а именно о Чехове, потому что у него умели показывать людей такими, какие они есть, без объяснений и без выводов.
Родственники продолжали навещать. Это стало почти регулярным: раз, а то и два раза в неделю. Олег починил кран в ванной, хотя тот и не тёк. Зинаида Степановна привезла новые занавески, «я подумала, тебе понравятся», занавески были голубые и совершенно не подходили к обоям, но Нина повесила их, поблагодарила. Света однажды помогла разобрать антресоли. Была тихой и полезной. Нина смотрела, как она перебирает коробки, и думала: жаль, что человек вот так устроен. Другой бы была хорошей соседкой. А так.
В конце сентября Олег предложил поехать на дачу и «посмотреть, что там нужно».
— Забор там у вас, — сказал он. — Я смотрел в прошлый раз, доски подгнили. Починить надо.
— Можно, — сказала Нина Петровна.
Они поехали в субботу. Олег взял знакомого, какого-то Петровича с инструментами, и они действительно починили забор. Хорошо починили, основательно. Нина смотрела, как они работают, и ощущала что-то немного неудобное. Они трудились. По-настоящему. Поставили новые доски, закрасили, укрепили столбы. Потратили полдня.
Потом сидели в беседке, ели бутерброды. Петрович был молчалив, Олег говорил про то, что «надо бы и веранду потом». Нина Петровна кивала. Пила чай из термоса.
Ей было немного неловко. Она, в общем, не хотела, чтобы они работали. Она хотела, чтобы они ушли. Это разные вещи.
— Нина Петровна, — сказал Олег вечером, когда они уже собирались, — а вы вообще не думали, куда вложить? Ну, то, что есть. Банки сейчас дают неплохой процент.
— Думаю, — сказала она.
— Если надо, я могу помочь. У меня приятель в банке.
— Хорошо, — сказала Нина Петровна. — Если надо, попрошу.
Олег уехал довольный. Нина смотрела ему вслед и думала, что через три месяца у него будет полное и окончательное разочарование, и он уйдёт, и Зинаида уйдёт, и Света со своим телефоном тоже уйдёт. И это будет правильно. И они сами это заслужат. Потому что забор починить можно по многим причинам, и «ради соседки» и «ради наследства» это очень разные причины, даже если доски одинаково крепкие.
В октябре Нина Петровна разговаривала с Галиной долго, за двумя чашками чая.
— Как у тебя дела с театром? — спросила Галина.
— Хорошо. Вчера была на «Вишнёвом саде». Знаешь, там сейчас молодой режиссёр, он поставил по-другому. Лопахин у него совсем не плохой человек, он просто из другого мира. Он честный, но честность у него такая, что всем неудобно.
— Интересно.
— Мне понравилось. Там Раневская смотрит на него и понимает, что он всё сделает правильно, вырубит сад, построит дачи, всё по закону. И это самое обидное.
Галина помолчала.
— Ты это к чему?
— Ни к чему. Просто думаю.
— О родственниках?
— Нет. О том, что правда и порядочность это разные вещи. — Нина Петровна поставила чашку. — Они формально ничего плохого не делают. Приходят. Помогают. Вон забор починили. Цветы привезли на прошлой неделе. Хризантемы.
— И что?
— И то, что за этим стоит банка с газетами. Они знают про банку. И я знаю, что они знают. И они знают, что я знаю. Вот такой театр.
— Это лучше настоящего, — сказала Галина. — Там хоть буфет есть. А у тебя только варенье.
— Варенья хватает, — улыбнулась Нина Петровна.
В ноябре Нина Петровна написала записку. Сидела вечером за столом, взяла лист бумаги и написала от руки, аккуратно, своим привычным почерком:
«Дорогие родственники. Спасибо за заботу о даче, за занавески, за хризантемы. Это было хорошее время. Больше не приходите».
Сложила бумагу вчетверо. Открыла шкаф, достала банку, открыла крышку, положила записку поверх верхней пачки. Закрыла. Поставила обратно. Платком прикрывать не стала.
Пусть стоит.
Декабрь пришёл с первым снегом, небольшим, лёгким, таким, что к утру половина таяла. Нина Петровна любила этот снег, первый, ненастоящий ещё, просто намёк. Она ходила в театр, смотрела на афиши, выбирала на январь. Варила облепиховый компот, пила его по вечерам с пледом и книгой. Читала Куприна, давно не перечитывала, оказалось, что помнила почти каждое слово, но всё равно было хорошо.
Родственники продолжали бывать. Зинаида Степановна принесла торт из кондитерской. Олег поменял лампочку в коридоре. Света помогла протереть полки. Всё было вежливо, мило, немного напоказ, как праздничная одежда, надетая по будням.
Нина Петровна наблюдала и ждала.
За неделю до Нового года она позвонила Зинаиде Степановне.
— Зина, приходите тридцать первого, вечером. Я хочу встретить Новый год в кругу... семьи. Позови Олега со Светой.
Пауза в трубке была небольшой, но она её услышала.
— Конечно, Ниночка. Конечно, придём. Ты как, хорошо?
— Хорошо. Пирог испеку. Принесите, что хотите. Будем праздновать.
— Придём, — сказала Зинаида Степановна, и в голосе у неё было что-то, что трудно назвать точным словом. Предвкушение, наверное.
Нина Петровна убрала телефон. Прошла в комнату, открыла шкаф, посмотрела на банку. Банка стояла ровно, терпеливо, как стоят все важные вещи.
Тридцать первого декабря Нина Петровна встала рано, испекла пирог с мясом и второй, сладкий, с вишнёвым вареньем. Накрыла стол хорошо, не роскошно, но по-праздничному. Достала скатерть, которую берегла для случаев. Поставила свечи. В вазу поставила еловые ветки, они пахли лесом и Новым годом.
Галине она позвонила в три часа дня.
— Галь, ты куда вечером?
— Никуда, — сказала Галина. — Внуки в другом городе, подруга на даче. Буду смотреть телевизор.
— Приходи ко мне. Только после полуночи. Ближе к часу.
— Почему?
— Увидишь, — сказала Нина Петровна. — Приходи. Там будет интересно.
Родственники явились в восемь. Зинаида Степановна в нарядной кофте, с шампанским и коробкой конфет. Олег с Охотой с бутылкой красного и большим тортом из кондитерской. Света в новом платье, с накрашенными ногтями, даже телефон убрала в сумку, что было почти невероятно.
Они были нарядные, они были добрые, они были почти настоящей семьёй.
Нина Петровна налила им чай, пока не открывали шампанское, усадила, предложила пирог. Все сидели за одним столом, говорили про год уходящий, про планы, про здоровье. Зинаида Степановна сказала, что «в новом году хочется всё решить и жить спокойно». Олег сказал, что «главное, чтоб все были здоровы». Света сказала «да-да» и съела кусок пирога. Потом ещё один.
Нина Петровна смотрела на них и думала, что они, в общем-то, могли бы быть нормальными людьми. Если бы захотели. Если бы умели.
Без четверти двенадцать она встала из-за стола.
— Подождите минуту. Я хочу сделать кое-что особенное к Новому году.
Она прошла в комнату, открыла шкаф, взяла банку. Вышла с ней в руках. Поставила на стол, рядом с тортом.
Все трое посмотрели на банку. Зинаида Степановна замерла с вилкой над тарелкой. Олег выпрямился. Света подняла взгляд от стола.
— Виктор оставил вот это, — сказала Нина Петровна спокойно. — Я хочу открыть это в Новый год. По-семейному.
— Конечно, — сказал Олег. Голос чуть хрипнул. Он кашлянул.
В двенадцать, когда куранты закончили бить и все чокнулись шампанским, Нина Петровна взяла банку обеими руками, открыла крышку, поставила на стол. Вынула первую пачку. Олег потянулся, Нина положила пачку перед ним.
Он взял её. Посмотрел. Снял резинку. Верхняя бумажка была сувенирная, яркая, с написанным «1 000 000» крупно. Он перевернул, под ней была газетная полоса. Ровная, аккуратно нарезанная.
Тишина была такая, что за окном стало слышно, как кто-то запускает фейерверк.
— Что это? — спросил Олег. Голос у него был странный. Ровный, но очень странный.
— Читай, — сказала Нина Петровна.
Он вынул из банки записку, развернул её. Прочитал. Передал матери. Зинаида Степановна прочитала, и лицо её стало таким, каким лица не бывают обычно: сначала красным, потом белым, потом каким-то серым.
— Это шутка? — спросила она.
— Нет, — сказала Нина Петровна. — Это благодарность.
— Ты... — Зинаида Степановна не договорила. Отложила записку.
Света читала через плечо свекрови. Потом откинулась на спинку стула и прикрыла рот рукой. Выражение у неё было такое, что Нина не смогла определить, плачет она или смеётся. Возможно, и то, и другое.
Олег встал. Спокойно, без резких движений. Взял с вешалки куртку.
— Мама, идём.
Зинаида Степановна встала тоже. Она смотрела на Нину Петровну, и в этом взгляде было много всего, слишком много, чтобы перечислять. Она открыла рот, потом закрыла. Потом открыла снова.
— Ты. Всё это время. Ты.
— Я, — согласилась Нина Петровна.
— Зачем? — спросила Зинаида Степановна. Тихо, без злобы почти. Как будто не понимала.
— За дачу на внедорожник, — ответила Нина Петровна. — Это мы с Виктором строили двадцать лет. Там каждая доска наша.
Зинаида Степановна надела пальто. Олег уже стоял у двери. Света молча взяла сумку.
— Вы забыли торт, — сказала Нина Петровна.
Никто не взял торт.
Они ушли. Дверь закрылась тихо, без хлопка, что было неожиданно. Нина Петровна думала, что хлопнут.
Она постояла в прихожей секунду. Потом прошла на кухню, поставила чайник. Банку оставила на столе, с открытой крышкой, и пачки лежали рядом, сувенирные деньги и газетные полосы. В час ночи позвонили в дверь.
Галина пришла в шубе, с мандаринами.
— Ну? — спросила она прямо с порога.
— Ушли, — сказала Нина Петровна.
— Как?
— Тихо. Взяли пальто и ушли.
— Без скандала?
— Почти. — Нина Петровна насыпала заварку. — Зина спросила зачем. Я объяснила.
— И?
— И всё.
Галина прошла на кухню, посмотрела на банку, на пачки, на записку, которая лежала рядом.
— Нин, — сказала она, — а вот это вот всё, что сейчас было, это же было правильно?
Нина Петровна подумала.
— Они восемь месяцев приходили и говорили про Витину волю. А Витина воля была простая: он хотел, чтоб мне было хорошо. Вот и всё.
Галина кивнула. Взяла мандарин, стала чистить.
— Олег правда сказал про внедорожник?
— Правда. Прямо так и сказал: продам дачу и куплю внедорожник.
— Ну вот, — сказала Галина. — Тогда всё справедливо.
Они пили чай. Нина поставила торт на стол, тот самый, который родственники забыли. Хороший торт, из кондитерской, с кремовыми розами. Они съели по куску. За окном ещё летели фейерверки, отдельные, редкие уже, поздние.
— Ты теперь как? — спросила Галина.
— Нормально, — сказала Нина Петровна. — Хорошо, по-честному.
— Не жалеешь?
Нина подумала. По-настоящему подумала, без торопливости.
— Нет, — сказала она. — Нисколько.
Галина ушла в половине третьего. Нина убрала со стола, вымыла чашки, сложила остатки пирога в холодильник. Банку с пачками убрала обратно в шкаф, просто потому что не знала, куда её деть. Пусть стоит пока. Потом выбросит.
Легла, укрылась пледом. Слушала тишину. Квартира была та же, с теми же стенами, с тем же серьёзным молчанием, которое появилось в октябре прошлого года и с тех пор жило здесь постоянно. Но сейчас это молчание было другое. Просто тихо. Просто ночь. Просто первые часы нового года, в котором, может быть, будет хорошо.
Она не позвонила ни Зинаиде, ни Олегу. Они тоже не позвонили. Ни первого января, ни второго, ни потом. Телефон молчал в части, касающейся родственников мужа, и это молчание было самым спокойным звуком за последние восемь месяцев.
Второго января она съездила на дачу. Просто так, посмотреть, как там. Снег лежал ровно, и забор стоял новый, крепкий, Олег сделал хорошо, ничего не скажешь. Нина прошлась по дорожке, постояла у грядок. Подумала, что весной посадит ещё розы. Три куста, а может, четыре. Места хватит.
Она постояла ещё немного, потом пошла к калитке. Оглянулась. Участок был небольшой, но очень её. Каждый метр. Каждый столбик. Каждая яблоня, которую они с Виктором сажали в разные годы и всегда спорили, куда лучше. Это было её.
На обратном пути в электричке она сидела у окна. Напротив никого не было. За стеклом проплывали дома, деревья, дачные заборы в снегу. Обычный январский пейзаж, спокойный и без лишних украшений.
Она думала про театр. В январе был Островский, она всегда любила Островского, там умели показывать, как люди морочат друг другу голову из-за денег, и при этом оставаться почти смешными, а не страшными. Это было важно. Это и было самым точным.
Дома она поставила чайник, накрыла стол, достала варенье. Последняя банка смородинового, надо было ещё сварить в следующем сезоне. Налила чай, взяла кусок хлеба с вареньем. За окном было серое январское небо, спокойное.
Потом встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Банка стояла там, трёхлитровая, из-под огурцов. Крышка сидела ровно. Нина Петровна посмотрела на неё секунду, потом закрыла шкаф и вернулась к столу.
Чай был хорошим. Горячим, крепким, с чуть кисловатым привкусом смородины.
За окном прошла соседская кошка, та самая, которая летом ходила по её даче. Она шла по карнизу уверенно, без спешки, как будто знала: всё в порядке, всё на своих местах, можно идти дальше.
Нина Петровна смотрела на неё, пила чай и не думала ни о чём особенном.