Глава 1. Обратный отсчет
Шум города — это белый шум, фон, к которому со
временем просто перестаёшь прислушиваться. Так и для Кирилла, нового
прораба, приехавшего из областного центра, старый дом на улице Садовой
был лишь точкой на карте, объектом в смете и вызовом его
профессиональной гордости. Его предшественник, какой-то Дмитрий, по
словам заказчика, сорвался с объекта посреди сезона, даже не забрав
расчёт. «Нервы не выдержали, наверное», — снисходительно думал Кирилл,
осматривая стройплощадку. Глупости. Дом был прекрасен — тяжёлая вековая
кладка, чудом уцелевшие лепные карнизы под крышей. Да, стоял он как-то
особняком, и соседние участки пустовали, но это же плюс — никто не
мешает.
Его ребята, молодая шумная бригада, работали
споро. Леса уже стояли, начали расчистку внутренних перегородок. Именно
Игорь, самый болтливый из разнорабочих, и нашёл чемодан.
Завалился он за обломками старой печи, в углу
бывшей кухни. Небольшой, кожаный, потертый до дыр, с потускневшими
медными заклёпками. Замок давно сгнил.
— Смотри-ка, клад! — засмеялся Игорь, вытаскивая находку на свет.
Ребята обступили. Внутри не было ни золота, ни
документов. Лежала потрёпанная, в потускневшем переплёте рабочая
тетрадь. И на самом дне — старый диктофон «Весна-202» с кассетой внутри.
Вечером после работы, за кружкой чая в
бытовке, Кирилл из любопытства достал тетрадь. Первые страницы были
заполнены сухими профессиональными заметками: «Трещина по южной стене,
требуется укрепление», «образцы штукатурки отправлены на анализ». Но чем
дальше, тем строчки становились нервнее, рванее.
«29.05. Сегодня видел её. Не наяву, нет. В
стекле. Шла за мной по коридору, отражалась в оконном стекле. Синее
платье мерцает. Она не смотрит на меня. Она смотрит НАДО МНОЙ. На
стену».
«Спросил сегодня у сторожа, местного деда.
Отвернулся, плюнул: “Уходи, парень, пока живой. Дети тут плачут по
ночам”. Какие дети?»
«Надпись вернулась. Стерли вчера — сегодня она снова там. Глубже. Цвет… он не выцвел. Он как будто сочится. Сфоткал».
«Пацаны эти знают что-то. Рассказали историю. Про царицу. Аду. Не могу выбросить из головы. Зачем я полез к ним?»
«Последняя запись. Если это читаешь — УХОДИ.
Он здесь. Он может принимать их облик. Голос палача. Он не ушёл. Он
ждёт. Он кормится. Запомни дату. 29 мая. Не оставайся тут. УХ…»
На этом записи обрывались. Последняя дата в тетради была ровно тридцать лет назад.
Руки у Кирилла похолодели. В бытовке было
душно и тихо. За окном уже стемнело, и чёрный силуэт дома давил на
сознание. Он взял диктофон. Батарейки, разумеется, сели. Но нашлись
запасные. С лёгким треском и шипением плёнка пошла.
Сначала были обычные рабочие шумы, голос
Димы, отдающего распоряжения. Потом долгая пауза, и снова его голос, но
уже другой — приглушённый, полный ужаса, на грани шёпота. Запись была
сделана, судя по всему, скрытно.
«…знают что-то. Говорят, каждый год 29 мая…
Ада появляется. Пишет записки… (шум ветра, шаги по гравию). Ждёт, чтобы
её история была рассказана. Или… чтобы нашлась новая жертва. Голос
парня… он… Боже, он меняется… (резкий вдох). А МОЖЕТ, Я ИЩУ НОВУЮ
ЖЕРТВУ! (Скрипучий чужой голос, явно исходящий не от подростка, ледяной
ужас в этом звуке). Нет… НЕТ! (Глухой удар, звук падения, треск веток.
Последний сдавленный, полный неподдельного ужаса крик Димы. И на его
фоне — другой звук. Тихий, влажный, похожий на скребущий по камню
смешок. И детский плач. Не один, а два тонких, переплетающихся
голоска)».
Запись оборвалась.
В бытовке стояла гробовая тишина. Кирилл
сидел, не в силах пошевелиться, прикованный к стулу ледяным ужасом.
Крик, который он только что слышал, застыл в воздухе. Он смотрел на дату
в тетради. 29 мая. До этой даты оставалось ровно три дня.
Он медленно поднял голову и посмотрел в
тёмное окно. Напротив, в чёрном квадрате ночного окна главного дома,
едва уловимо мерцало синее пятно. Оно было неотчётливым, размытым, но
оно было там. И казалось, оно смотрело прямо на него. И не было в этом
взгляде ни мольбы, ни надежды. Лишь бесконечное, всепоглощающее
ожидание.
А где-то глубоко в стенах, под толщей
штукатурки и кирпича, будто в ответ на включённый диктофон, послышался
тихий, едва различимый скребок. Как будто кто-то маленький и отчаявшийся
водил ладонью по внутренней стороне кладки, мечтая о свете.
Тишина в бытовке была теперь иного качества.
Она не была пустой — она была насыщенной, тяжелой, как запах перед
грозой. В ней висело нерассеявшееся эхо последнего крика с ленты и тот
детский, леденящий душу плач. Воздух стал густым и затхлым, будто с
фильтром вентиляции потянуло не улицей, а сыростью заброшенного склепа.
Кирилл медленно, будто против воли, повернул
голову обратно к окну. Синее пятно в окне напротив не исчезло. Оно
сфокусировалось. Теперь это был не просто размытый блик. Это был силуэт —
высокая, стройная женская фигура, стоящая в полный рост в черном
провале оконного проема второго этажа. Платье — темно-синее, почти
черное в ночи — казалось, вбирало в себя весь скудный свет уличного
фонаря, не отражая ничего. Оно было неестественно статичным, будто
вырезанным из бархата и теней. Лица не было видно, только бледное пятно,
где оно должно было быть. И это было хуже всего — эта слепая, безликая
бледность, устремленная прямо на него.
Рука Кирилла сама потянулась к выключателю
света. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Но темнота не принесла
облегчения. Напротив, теперь синий силуэт в окне засветился изнутри
слабым фосфоресцирующим сиянием, едва уловимым, как гнилушка в глухом
лесу.
Скрежет.
Звук донесся снова. Не из диктофона. Он шел
сквозь стену самой бытовки. Сухой, методичный, как будто кто-то тупым
ножом водит по гипсокартону в соседней комнате. За ним — шёпот.
Неразборчивый, состоящий из шипящих и придыханий, будто два голоса
переговариваются сквозь толщу камня.
Кирилл вскочил, сердце колотилось где-то в
горле. Рациональный ум, тот самый, что смеялся над «байками», отчаянно
пытался найти объяснение. Сырость. Старые трубы. Игра света и тени. Но
он слышал плач на пленке. Он видел записи в тетради. И теперь он видел
ЭТО.
Он рванулся к двери, схватился за ручку — она
была ледяной, будто ее держали в морозильнике. С силой дернул. Дверь,
обычно поскрипывающая, открылась неестественно плавно и бесшумно, словно
ее кто-то придержал с другой стороны.
Ночь вошла внутрь. Она была не просто темной.
Она была плотной. Туман, редкий в эту пору, стлался по земле белесыми
цепкими клочьями, облизывая фундамент дома. Сам особняк возвышался
теперь не как архитектурный объект, а как неодушевленный, но злобный
страж. Острые углы его кровли, не тронутые реставрацией, кромсали низкое
небо, пустые глазницы окон казались слепыми, но внимательными.
И окно на втором этаже было теперь пустым. Силуэт исчез.
— Игорь! — хрипло крикнул Кирилл, обращаясь к вагончику, где спала бригада. — Саня! Подъем!
Ни ответа, ни гула. Только его собственный
голос, глухо отраженный фасадом и поглощенный туманом. Он сделал
несколько шагов к вагончику, гравий громко хрустел под ногами, звук был
неестественно громким в этой давящей тишине. Рука нащупала холодный
металл двери. Она была приоткрыта.
Кирилл заглянул внутрь. В темноте смутно
угадывались фигуры на нарах. Спят. Он вздохнул с облегчением, которое
тут же сменилось новой волной ужаса.
Все спали неестественно неподвижно, как
куклы. И все лежали на спинах с широко открытыми, невидящими глазами, в
которых отражался тусклый свет фонаря с улицы. Ни один человек не дышал.
Была полная, мертвая тишина.
Он отшатнулся, споткнулся о порог и упал на
спину в холодный гравий. Воздух вырвался из легких свистом. Перед
глазами заплясали черные точки. И в этот миг он увидел.
Из-за угла дома плавно, без единого звука, выплыла она.
То самое синее платье. Оно не просто висело
на фигуре — оно будто и было фигурой. Под ним не угадывались контуры
ног, оно стелилось по земле как дым, поднимаясь к тонкой бледной шее и
такому же бледному расплывчатому лицу. Там, где должны были быть глаза,
зияли темные впадины, полные бездонной влажной тьмы. Она не шла. Она
парила в сантиметре от земли, медленно приближаясь к нему.
Но это был не самый страшный звук. Из самого
дома, из всех его щелей, из темноты окон и дверей донесся тонкий
пронзительный дуэт:
— Ма-а-а-ма… Вы-пу-сти… Хо-ло-о-дно…
И тут голос, скрипучий и древний, полный
могильного цинизма, прозвучал не из диктофона, а прямо у него в голове,
будто кто-то вполз в сознание и прошептал прямо в мозг:
— Строитель… Новый раствор для кладки… всегда в цене… Три дня… до полной луны… до срока…
Синяя фигура замерла в метре от него. Из
складок платья выползла бледная, почти прозрачная рука и медленно,
неотвратимо протянулась к его лицу. Не чтобы схватить. Чтобы коснуться.
Кирилл зажмурился, собрав всю волю, и
выдохнул не молитву, а отчаянный, яростный вопль прагматика,
цепляющегося за последнюю соломинку реальности:
— Чего ты хочешь?!
Движение руки остановилось. В воздухе повисла звенящая тишина. Даже детский плач стих.
Вопль Кирилла повис в леденящем воздухе,
поглощенный туманом и тишиной, которая последовала за ним. Казалось,
самый звук его голоса что-то нарушил, сломал заклинание мертвого
спокойствия. Протянутая рука замерла, ее бледные, почти прозрачные
пальцы застыли в сантиметре от его лица. Холодное излучение, исходившее
от фигуры, обжигало кожу ледяным огнем.
Потом рот на бледном расплывчатом лице
приоткрылся. Но звук, который послышался, родился не там. Он возник
вокруг, как будто его нашептывали сами стены дома, старые камни мостовой
и корни деревьев, помнившие всё. Голос был тройным, сплетенным в жуткую
симфонию: низкий, печальный шёпот женщины и два тонких жалобных эха.
И говорили они на странном наречии. Не вполне
древнерусском, но и не современном. Это была речь, законсервированная
во времени, полная устаревших оборотов и твердого, певучего «окания».
Слова звучали тягуче, как струи густого мёда, но несли в себе горечь
полыни.
— Строитель новоявленный… — зазвучал основной
— печальный — голос. — Не страху перед ликом моим предавайся… Ибо не
тебя я жажду… а Правды гласа.
В темных глазницах, казалось, на миг
вспыхнули две крошечные синие искры — отражение давно утраченных
драгоценных стекол на платье.
— Лежат кости мои в тьме каменной утробы… —
продолжил голос, и в нем послышались слезы, превратившиеся в лед. — И
кости дщерей моих малых, Арины да Лукерьи… не крещены, не отпеты, во
тьме заточены.
Тут к её голосу присоединились то самое тонкое эхо, жалобно и невпопад:
— Мама… темно… копаться не можем… камень тяжелый…
— Платье синее… колется…
Женский голос, голос Ады, стал тверже, в нем зазвучала неумолимая воля, скованная веками страдания.
— Не мести жажду я, око за око… Жажду покоя.
Жажду седины земли освященной на челе их. Но не выйду я, не воззову…
доколе Имя моё не очистится ото лжи, яко серебро в горниле.
Она сделала паузу, и холод вокруг сгустился так, что у Кирилла заломило суставы.
— И дам я тебе Знамение, строитель…
Разгадаешь его — путь откроется. Пренебрежешь… будешь спать со моими
детьми в стене да слышать вечный скрежет по камню.
Её бледная рука медленно повернулась ладонью
вверх. На ней, словно проступив из самой плоти, начал появляться
странный, светящийся голубоватым светом узор. Это не было буквами.
Скорее это была ребус-картинка, начертанная дрожащей, но уверенной
рукой.
Кирилл, завороженный ужасом, не в силах
отвести взгляд, различал детали: стилизованное изображение Короны, но
перевернутой вверх дном. Под ней — две маленькие птички в клетке,
похожей на кирпичную кладку. Рядом — клубок ниток, который тянулся к…
открытой книге с вырванными страницами.
А над всем этим — число, выведенное старинным почерком: «XXIX.V».
И все это было пронизано единой нитью синего цвета, которая завязывалась в тугой узел на изображении стены.
— Внемли, — просквозил голос, уже начиная
терять четкость, будто фигура растворялась. — В кроне опрокинутой ищи
начало пути. Птицы в плену — суть моя. Нить — слово связующее, что ложно
порвано. Книга без листов — память, что вырвали. Число — срок последний
и срок первой надежды. А нить синяя… это боль, что всё прошивает
насквозь. Найди, что сие значит… Найди Глашатая, коий правду возвестит.
До срока… три дня…
Сияние на руке стало бледнеть, фигура начала
таять, превращаясь в туман того же сизого оттенка, что и её платье.
Детские голоса стали отдаляться, превращаясь в тихий, завывающий сквозь
щели плач:
— Найди… скажи… чтобы не было темно…
Последним, что услышал Кирилл, был уже не голос Ады, а тот самый циничный древний шепот, будто доносящийся из-под земли:
— …или присоединишься к вечной кладке… Новый кирпичик… свежий раствор…
Синий туман рассеялся. Окно на втором этаже
снова было просто черным квадратом. В вагончике послышался громкий храп,
потом сонное бормотание Игоря. Бригада ожила, будто никогда и не
замирала. Но леденящий холод в костях, отпечаток светящегося ребуса на
сетчатке глаз и давящее знание были реальнее любого сна.
Кирилл поднялся на дрожащих ногах. До 29 мая,
до этого рокового «XXIX.V», оставалось три дня. Он должен был разгадать
ребус проклятой царицы. Найти «Глашатая». И очистить её имя. Иначе
следующей ночью он уснет не в бытовке, а в каменной темноте, где уже три
века плачут двое детей. Он посмотрел на тихий, темный дом. Теперь это
был не объект работы. Это был гигантский молчаливый гроб, в котором
лежала загадка, а стены его шептали на забытом языке.
Три дня. Всего семьдесят два часа, отделяющих
его от даты «XXIX.V». Этот ребус, выжженный в его сознании, крутился в
голове как безумная карусель: перевернутая корона, птицы в клетке,
книга, нить… Что всё это значило? Он был прорабом, а не археологом и не
дешифровщиком. Чувство полной беспомощности душило его сильнее ночного
ужаса.
Напрасно он пытался разбудить Игоря и других —
они лишь ворчали, переворачивались и погружались обратно в тяжелый,
неестественный сон. Словно их сознания коснулась та же ледяная рука, что
останавливалась у его лица, и стерла память. У них не было тетради. Они
не слышали записи. Для них эта ночь была пустой.
Кирилл заперся в бытовке, дрожа от холода и
шока. Рассвет застал его сидящим за столом с карандашом в дрожащей руке
перед листом бумаги, на котором он с маниакальной точностью пытался
воспроизвести увиденный ребус. Он не мог работать. Вид лесов и кирпича
теперь вызывал у него тошноту. Каждый удар молотка отдавался в висках
воспоминанием о том сухом скрежете из-под штукатурки.
Ему нужен был ключ. Любой. Соломинка. Мысль
металась, пока не наткнулась на последнюю рациональную зацепку: история.
Если это правда, если это не галлюцинация, то должна же где-то остаться
память. Не в виде леденящих душу легенд подростков, а в бумагах,
архивах… у людей, которые знают.
В полдень, под предлогом закупки недостающих
материалов, он сорвался с объекта. Первым делом он пошел не на склад, а в
единственное место, которое пришло в голову, — краеведческий музей,
помещавшийся в старом, но ухоженном особняке на главной улице. Там, как
он смутно помнил со школьной экскурсии, работал пожилой смотритель,
влюбленный в историю города, Александр Матвеевич. Местные звали его
«Хранителем».
Музей был пуст. Пахло нафталином, старым
деревом и тишиной. За столом в крошечном кабинете, заваленном папками и
книгами, сидел сухонький старичок в очках с толстыми линзами. Он что-то
выводил перьевой ручкой в толстом фолианте.
— Александр Матвеевич? — хрипло окликнул его Кирилл.
Старик поднял голову. Его взгляд из-под густых бровей был острым и проницательным.
— Я самый. А вы, молодой человек, явно не за
тем, чтобы на черепки посмотреть. У вас лицо… как у тех, кто ночью на
Садовую, к тому дому, заглянул. — Он отложил перо и жестом пригласил
сесть.
Кирилл, пораженный такой прямотой, рухнул на
стул. Слова полились сами, сбивчиво, путано: про находку, про тетрадь,
про запись, про силуэт в окне. Он умолчал только о самом ребусе и
деталях «просьбы». Говорил о леденящем страхе, о чувстве, что дом живой и
злой.
Александр Матвеевич слушал не перебивая, лишь
постукивая костяшками пальцев по столу. Когда Кирилл замолчал,
истощенный, старик тяжело вздохнул.
— Тетрадь Димы Попова… Значит, нашлась. Я думал, её навсегда поглотило то место.
— Вы знали его?
— Знал. Посылал ему предостережения, которые
он, увы, проигнорировал. Как и вы, вероятно, игнорировали бы, не
столкнись лицом к лицу. — Он снял очки, протер их. — Что ж, раз вы
ступили на эту тропу, вам надо знать. Не сказку для пугливых ребят, а
историческую канву, на которую наслоилось… всё остальное.
Он отодвинул фолиант и достал из нижнего
ящика стола потрепанную папку с выцветшей надписью «Усадьба Лавровых
(Садовый пер., 7)».
— Дом, который вы «реставрируете», — начал он
размеренно, — никогда не был собором. Это была усадьба. Построена в
конце XVIII века купцом Лавровым, человеком жестоким и суеверным. Но в
основе её, согласно планам и немногочисленным летописным упоминаниям,
действительно лежат останки более древней постройки — часовни,
возведенной самозваным «князьком» по имени Ардалион для своей молодой
жены, Аделаиды. Народ же звал её попросту — Ада.
Старик открыл папку, показывая Кириллу копии пожелтевших листов.
— Ардалион был мелким тираном. Он
провозгласил свои владения «удельным княжеством» внутри империи, и пока
до столиц доходили вести, он успел натворить дел. Аделаида же, судя по
всему, была женщиной незаурядной и доброй: заступалась за крестьян,
тайком творила милостыню. Это и сгубило её. Ардалион, одержимый идеей
продолжения рода и укрепления власти, задумал избавиться от неё,
женившись на более «выгодной» партии. Но просто убить — слишком
милостиво. Он инсценировал суд, обвинив её в прелюбодеянии и колдовстве —
мол, навела порчу, потому наследника и нет.
Александр Матвеевич приглушил голос до шепота, и в тихом кабинете его слова звучали зловеще.
— Казнили её публично. Но самое чудовищное
было после. Существует частное письмо управителя имения, где он с ужасом
пишет, что тела «княгини» и двух её малолетних дочерей, Арины и Ульяны,
по приказу Ардалиона и какого-то странного монаха-чернокнижника, были…
заложены в фундамент новой пристройки к усадьбе. Якобы для «прочности и
благоденствия рода». Ардалион умер через неделю в страшных судорогах.
Род Лавровых, купивших позже усадьбу, преследовали несчастья. А в народе
пошла молва о «Синей Госпоже», которая бродит по ночам и ищет своих
детей… и правду.
Он посмотрел прямо на Кирилла.
— То, что вы видели, молодой человек, — не
просто призрак. Это неупокоенная тень, прикованная к месту величайшей
несправедливости и осквернения. Она не может уйти, пока её история не
будет признана, а кости — преданы земле с честью. И она, судя по всему,
избрала вас. «Глашатаем».
Кирилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Ребус… — выдохнул он. — Она показала мне знак. Корона, птицы, книга… 29 мая.
— Двадцать девятое мая… — старик задумался,
потом резко вскинул голову. — По старому стилю… Это день казни Аделаиды.
И день смерти Ардалиона. Ключевая дата. Корона перевернутая —
свергнутая власть, опрокинутая правда. Птицы в клетке — её дочери. Книга
без страниц — уничтоженная, переписанная история. Нить… нить — это род,
связь, правда, которую пытались разорвать. А синий цвет… — Он замолчал,
и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное со страхом. — Это цвет её
платья. И цвет печали, которая всё пронзает. Она хочет, чтобы вы
восстановили нить. Нашли пропавшие страницы её истории.
Он достал из папки еще одну бумагу — фотокопию старой газетной вырезки.
— Начинать нужно с этого. В тридцатые годы в
усадьбе был архив, его вывозили перед переоборудованием в коммуналки.
Большая часть сгинула, но кое-что могло осесть в Городском историческом
архиве, в отделе дореволюционных фондов. Ищите дела по имению Ардалиона
В.А., а также личные бумаги местного судьи того периода — Степана
Игнатьева. Если где и сохранились хоть крупицы правды, то там. Но будьте
осторожны. То, что вы ищете… оно может быть не только на бумаге.
Старик встал, давая понять, что разговор
окончен. На прощание он положил руку на плечо Кириллу. Рука была легкой,
но холодной, как камень.
— Дом на Садовой — это не стены. Это могила с
неупокоенными душами. Вы либо поможете им обрести покой, либо станете
частью этой могилы. У вас есть два дня. И помните: он, палач,
чернокнижник… он тоже часть истории. И он не отпустит свою жертву так
легко. Архив — ваша первая нить. Держитесь за неё крепче жизни.
Выйдя на улицу, Кирилл зажмурился от дневного
света. В голове уже был план. Соломинка найдена. Теперь нужно было идти
в архив — в самое сердце бумажной пыли и молчаливых тайн, — чтобы найти
пропавшие страницы из книги без листов. И с каждой минутой чувство, что
за ним следят из каждого темного окна, становилось невыносимее.
Городской исторический архив оказался унылым
бетонным зданием семидесятых годов постройки, пахнущим пылью, старой
бумагой и безнадежностью. Кирилл, потратив несколько часов на оформление
пропуска и объяснение скучающему архивариусе, что ему нужны дела по
дореволюционному землевладению на улице Садовой, получил три толстых,
покрытых пылью тома. Просмотр их под тусклой лампой в читальном зале
оказался пугающе безрезультатным. Сухие отчеты о сборах податей, купчие
на землю, списки крепостных. Ни слова о самозваном князьке Ардалионе, ни
намека на суд или казнь. Официальная история, казалось, тщательно
выскребла тот темный эпизод, словно пятно со стола. Имя Аделаиды (Ады)
или её дочерей не встречалось ни разу. Только в одном из дел, в описи
имущества усадьбы Лавровых, сделанной после смерти последнего владельца,
его глаз выхватил странную строчку: «…а также предметы, относящиеся к
прежним владельцам, признанные не имеющими ценности и подлежащие
уничтожению: ветхие одежды синего сукна, детские платья, сундук с
бумагами ветхими и нечитаемыми…» Сердце екнуло. Это было всё. Книга без
листов. Правда, превращенная в мусор.
Разочарованный, с тяжестью на душе, Кирилл
вернулся на Садовую. День клонился к вечеру, и длинные тени от дома
ложились на участок, как темные пальцы. Он стоял перед фасадом, ощущая
на себе тяжелый немой взгляд пустых окон. Ребус в его голове молчал. Где
искать «пропавшие страницы», если не в архивах? Может, всё это — бред
его расшатанной психики?
Он обошел дом кругом, машинально осматривая
кирпичную кладку цоколя, словно надеясь увидеть то самое светящееся
послание. Вместо этого его взгляд упал на граффити. Свежие, крикливые,
нанесенные аэрозольными баллончиками теги местных банд, похабные
рисунки, абстракции. И среди этого современного вандализма на глухой
задней стене, примыкавшей к заросшему бурьяном пустырю, он снова увидел
её надпись. Те самые витиеватые, будто кровью проступившие буквы:
«Помогите мне выбраться». Она была старше, бледнее, вросшей в кирпич, но
ее очертания проступали сквозь слой новой краски как шрам. Никакого
тайного хода, скрытой двери или аномалии вокруг нее не было. Только
холодная мертвая стена.
Он почувствовал приступ отчаяния. Что он мог
сделать? Простукивать стены, как в плохом детективе? Снести здание? У
него не было ни оборудования, ни знаний. Ему нужен был георадар, чтобы
заглянуть в толщу фундамента; тепловизор, чтобы найти аномалии… Но
главное — ему нужен был специалист. Человек, который не сбежит, услышав
про призраков, и который сможет интерпретировать данные. Мысль была
безумной.
И тут, отводя взгляд от дома в тщетной
попытке собраться с мыслями, он заметил странную постройку. В самом
дальнем углу заросшего участка, почти полностью скрытая буреломом и
крапивой в человеческий рост, стояла небольшая кирпичная ротонда. Вернее
то, что от нее осталось: полуразрушенный купол на колоннах — явно очень
старое, более изящное сооружение, чем сам дом. Похоже на
полуразрушенную садовую беседку или часовенку. Один из ее арочных
проемов был завален обломками кирпича и землей. В сумерках она казалась
слепым каменным глазом, смотрящим в небо. «Странно, — мелькнула мысль, —
на старых планах усадьбы такого сооружения не было… или я не заметил».
Внутренний голос подсказывал, что это может быть важно, но сейчас, в
состоянии паники и цейтнота, он отмахнулся. Не до архитектурных изысков.
Он снова взглянул на дом. Солнце уже
коснулось крыши, окрасив кирпич в цвет старой крови. Завтра — двадцать
восьмое. Остался один полный день.
Внезапно его осенило. Есть один человек.
Безумный, маргинальный, но гениальный в своем роде. Он видел его
объявление на столбе у магазина неделю назад. «Сергей. Поиск скрытых
полостей, коммуникаций, исторических объектов. Георадар, тепловизоры.
Работаю днем и ночью. Нестандартные задачи — профиль» -и номер
телефона. Тогда Кирилл лишь усмехнулся. Сейчас это было похоже на
спасательный круг, брошенный самой судьбой.
Не думая о времени, он набрал номер. Ответили после пятого гудка.
— Алло? — голос был хриплым, не спавшим.
— Сергей? Вам по объявлению. Мне… срочно
нужен комплексное обследование здания. Очень старое. Нужно найти…
возможные захоронения в фундаменте и скрытые помещения.
В трубке повисла пауза.
— Юридические вопросы решены? Копать будете?
— Нет. Только сканирование. Максимально детальное. И… возможны аномалии. Не физические.
— Эзотерика меня не пугает, — послышалось в
трубке, и Кириллу показалось, что в голосе прозвучала едва уловимая
ухмылка. — Но это втридорога. И только ночью. Днем аппаратуру могут
заметить, вопросы будут. А ночью… тише. Говорите адрес.
Кирилл назвал. И услышал протяжный свист.
— Садовая, семь. Ясно-понятно. За этим
местом давно тянется шлейф. Будьте там в полночь. У меня есть что
посмотреть. И приготовьте наличные. Половину — до, половину — после.
Если, конечно, «после» наступит.
Связь прервалась. Кирилл опустил телефон. Он
заключил сделку с кем-то, кто, возможно, был таким же отчаянным
искателем приключений, как он сам, или таким же безумцем. Но выбора не
было.
Он бросил последний взгляд на темнеющий дом.
Окно на втором этаже было черным и пустым. Но теперь ему казалось, что в
глубине этой черноты что-то шевельнулось. Ожидание. Он пообещал
вернуться во всеоружии. И он вернется. Вместе с человеком, который мог
подарить ему глаза, чтобы увидеть сквозь камень. А странная
полуразрушенная ротонда в углу участка молчала, храня свою тайну до
следующего визита.