🦋Я устала быть полезной.
Хочу быть любимой просто потому, что я — это я.
Вафельница не торопилась возвращаться на привычное место.
Она спряталась в тени шкафа, на полке в глубине — там, где стоит посуда, которую достают редко.
И знала: на кухне Болтании для неё всегда останется место — тёплое, своё.
Она берегла внутри огонёк, и от этого воздух наполнялся ванильной сладостью, будто кто-то приоткрыл баночку с воспоминаниями.
Ей не было скучно наедине с собой.
Наоборот — уединение приносило спокойствие и мягкий порядок в душе.
Рядом лежало старое сито.
Оно не задавало вопросов, не пыталось лечить, не умничало.
Просто было рядом — почти невидимо. Сито знало: есть время для разговоров, а есть время, когда важнее молчание.
Вафельница, погрузившись в воспоминания, еле заметно светилась.
Помню, как когда-то я была влюблена в тостер…
Когда его принесли из магазина, он был новый, хромированный.
Каждое утро он чуть сильнее, чем нужно, поджаривал тосты — опыт, как говорится, дело наживное.
А я стояла рядом.
Тогда обо мне будто забыли: хозяйка накрыла мой корпус льняной салфеткой.
Но я не горевала — я восхищалась им.
А он… он был самовлюблён.
Постоянно ловил своё отражение в стекле кухонного буфета — и любовался, как солнечные лучики пляшут по потолку от его панели.
Однажды я решила заговорить с ним.
— Мистер… вы так ловко поджариваете хлеб к завтраку…
Но он меня даже не услышал.
Он вообще никого не слышал.
Только поблёскивал поверхностью и жил в собственном сиянии.
А мне так хотелось быть замеченной…
Вафельница вздохнула.
И потом… он перегрелся — от самодовольства — и его унесли на цокольный этаж, в мастерскую.
А я осталась.
И про меня вспомнили снова.
Хозяйка даже сказала, что соскучилась по вафлям.
Получается… я незаменима?..
Сито едва слышно кашлянуло.
— Кто тут? — встрепенулась Вафельница.
— Это я… Сито, — вполголоса отозвалось оно.
— Сито… а, Сито! Привет. Как ты? — спросила Вафельница с заботой.
— Я в порядке. Что мне сделается…
Сижу тут в темноте уже который год.
— Как Антея купила в интернет-магазине кружку-сито… знаешь, такой удобный девайс… — оно хмыкнуло. — Так я теперь службу несу на полке. Иногда пыль просеиваю.
И добавило с самоиронией, без обиды:
— Молодёжь нас потихоньку двигает.
Вафельница чуть смутилась:
— Ну чего ты, Сито… ещё послужишь.
— А ты от кого прячешься? — спросило Сито.
Вафельница помолчала, подбирая слова.
— Я устала быть полезной.
Хочу быть любимой просто потому, что я — это я.
Сито чихнуло.
— Ну и как, выходит? Долго ещё прятаться будешь?
Вафельница вздохнула… и спросила совсем по-домашнему:
— А хочешь сладких крошек?
Она протянула Ситу кусочек засохшей вафли.
— Ой, спасибо… не откажусь, — пробормотало Сито.
Так они постояли ещё немного — в тёплой тишине, без лишних объяснений.
Потом Сито робко произнесло:
— Знаешь, Вафельница… хватит тебе тут пыль собирать. Иди.
— А то они без тебя пропадут. Антея сегодня всю кухню зачадила — жарила оладьи.
Сковородень подгорал всё утро… по тебе тоскует.
Вафельница засветилась ярче.
— Ты думаешь?
— Конечно. Хватит отсиживаться. Они скучают.
Вафельница улыбнулась.
— А ты?
Сито хмыкнуло — спокойно, без злости:
— А я тут подожду.
Когда снова буду нужен… хоть пыль просею, хоть муку. Я терпеливый.
Когда кухня Болтании уснула, Вафельница вернулась на своё место — без торжества, тихо, будто и не уходила.
И наступило утро.
Золотистые вафли. Кофе.
Сковородень поджарил самую вкусную в мире яичницу с беконом:
для Антеи — яйцо с лёгким зажаристым краем,
а для Мономи — ровное, с жидким желтком.
Все удивлялись, как у него так получилось.
А он просто был счастлив — потому что мог коснуться ручкой корпуса Вафельницы.
Ложкин капнул на вафлю ароматного клубничного джема.
Чашечка заварила чай с ноткой жасмина и шепнула Вафельнице на ухо:
— Хорошо, что ты вернулась.
Вафельница наклонилась чуть ближе:
самой с собой ей было спокойно.
Но от мысли, что её ждут и в ней нуждаются, мир становился ярче — как вафли в первом утреннем свете.
