Глава 18. Обыск в детском саду под видом сантехника
Эпиграф: «Детские учреждения должны быть образцом чистоты и порядка. Посторонним вход воспрещён». — Из инструкции Наркомпроса, 1927 г.
Утро после ночи в Донском монастыре выдалось хмурым и неуютным. Ямщиков сидел в отделении, пил остывший чай и смотрел на пустой стол, где ещё вчера лежали материалы дела. Сверчков забрал всё — по требованию Громова. Даже копии профессорских списков исчезли. Осталась только благодарственная грамота и новые сапоги, которые Ямщиков надел прямо сейчас, разминая загрубевшую кожу.
— Андрей Петрович, — Петя заглянул в кабинет, — вы чего такой кислый? Дело закрыто, преступники за решёткой. Можно жить спокойно.
— Неспокойно мне, Петя. — Ямщиков отставил чашку. — Понимаешь, есть один неувязочка. Тот самый Псалом 151, которым нас профессор кормил. Мы нашли и письма, и книги. Но что значит «камни вопиют»? Где, кроме Донского, ещё могут быть тайники? Почему Шалико возил ящики с иконами именно на склад водников? И куда делись настоящие иконы, которые он контрабандой ввозил?
— Может, их тоже Громов изъял?
— Громов изъял только то, что было в склепе. А ящики «Кутайсова» мы видели в подземелье, и на складе водников, и даже в самом начале — у самогонного завода на Хитровке. Их было много. И не все пустые.
Петя задумался.
— А вы помните, что вор Лёня Бессовестный говорил? Про литературу под землёй. Может, он имел в виду не книги, а что-то другое?
— Может быть, — протянул Ямщиков. — Зря мы его отпустили. Надо бы ещё раз допросить.
— Но он уже вышел, — напомнил Петя. — По вашему ходатайству. Теперь его ищи-свищи.
— Вот чёрт. — Андрей постучал пальцами по столу. — Есть ещё одно место, где мы не были. Тот самый детский сад имени Крупской, где раньше был тайник с книгами. Мы его проверили, но только подвал. А может, там есть второй этаж? Или чердак?
— Давайте сходим, — предложил Петя. — Всё равно делать нечего.
...
Бывший детский сад на Варварке стоял заколоченным, с облупившейся вывеской и разбитыми окнами. Двор зарос бурьяном, в углу валялась ржавая железная кроватка. Входная дверь была заперта на амбарный замок, но Ямщиков нашёл щель в подвальном окне — ту самую, через которую они лазили в прошлый раз.
— Легко не ищем, — усмехнулся он, пролезая внутрь.
На этот раз они не пошли к книжному тайнику — тот был пуст. Вместо этого Андрей повёл Петю по коридору наверх, в ту часть здания, которая когда-то была групповыми комнатами.
— Смотри, — сказал он, показывая на дверь с табличкой «Сантехническая мастерская». — Странно. В детском саду — сантехническая мастерская? Это же не завод.
— Может, там трубы ремонтировали, — предположил Петя.
— Может, но табличка новая. И дверь заперта не так, как остальные — висячий замок, а внутренний, врезной. Значит, кто-то специально оборудовал помещение.
Ямщиков достал отмычку (навык, приобретённый в уголовном розыске, грех не использовать) и через минуту открыл дверь.
Внутри оказалась не мастерская. Маленькая комнатка, заставленная ящиками — такими же дощатыми, с надписью «Кутайсов и сыновья». На этот раз ящики были не пусты. Андрей вскрыл один — и отшатнулся.
— Пётр, иди сюда.
В ящике лежали не иконы, не книги и не вино. Там были… презервативы. Много презервативов. Старые, пожелтевшие, с дореволюционной маркировкой «Братья Левенсонъ», в картонных коробках с двуглавым орлом. Рядом — инструкция на русском и немецком языках.
— Что это? — выдохнул Петя, покраснев до корней волос.
— Это, Петя, контрацептивы, — спокойно сказал Ямщиков, хотя сам был изрядно озадачен. — Только очень старые. Судя по штампу — 1917 год. Импортные. Должно быть, чей-то склад, забытый после революции.
— И зачем они здесь? — пролепетал комсомолец.
— А затем, что на них можно сделать неплохие деньги. За границей такие антикварные вещицы продаются по цене золота. — Андрей открыл второй ящик — там были такие же коробки. Третий — смесь: презервативы и пачки папирос «Казбек». Тот самый сорт, что курил Шалико.
— Всё сходится, — сказал Ямщиков, потирая подбородок. — Контрабанда. Шалико возил не только иконы. Он использовал ящики «Кутайсова» для перевозки разных дефицитных товаров. Иконы — для отвода глаз, а настоящее золото — в этих коробках. Но почему он прятал их именно здесь, в детском саду?
— Потому что детский сад закрыт, и никто не ходит, — догадался Петя. — Идеальное место для склада.
— Не идеальное. Мы же нашли.
— А кто нас послал? Профессор. А профессора послал псалом. Круг замкнулся.
Ямщиков задумчиво оглядел комнату. В углу стоял старый сейф — маленький, настенный. Он дёрнул ручку — закрыто. Отмычка не подошла, но код…
— 151, — сказал он, крутя диск. — Попробуем.
Сейф щёлкнул и открылся. Внутри лежала стопка бумаг — накладные, подписанные Шалико и Василием Матвеевичем. И отдельно — маленькая записная книжка в сафьяновом переплёте. Ямщиков открыл её. На первой странице было написано от руки: «Список лиц, получавших товар со склада „Кутайсова“».
— Это список клиентов, — сказал он, пробегая глазами страницы. — Здесь фамилии, адреса, даты. И… — он запнулся. — Здесь есть фамилия Громова. Майора Громова. Он получал… иконы? Нет, часы. Золотые часы с бриллиантами. И не один раз.
— Так Громов — тоже контрабандист? — ахнул Петя.
— Или просто клиент, который покупал краденое, — поправил Андрей. — Но в любом случае — он не тот святой, каким хочет казаться. Он забрал письма не для того, чтобы сохранить их для истории, а чтобы замести следы. Свои в том числе.
— Что же делать? — Петя побледнел, но на этот раз не от страха, а от осознания.
— Забрать книжку и накладные. Сделать копии. Оригиналы спрятать там, где Громов не найдёт. А потом… потом подумать.
Они быстро сложили документы в папку, заперли сейф, задвинули ящики на место и закрыли дверь. Через пятнадцать минут они уже были на улице, вдохнув свежий воздух.
— Вот вам и детский сад, — сказал Ямщиков, закуривая. — Не садик, а склад контрабанды и компромата. И при чём тут профессор? Псалом 151 привёл нас к тайнику, где мы нашли письма Грозного. А теперь он привёл нас к тайнику Громова. Ирония судьбы.
— Может, это случайность? — робко спросил Петя.
— Не верю я в случайности, Пётр. История повторяется. Сначала 151-й псалом вёл Ивана Грозного к его казням. Потом — профессора к письмам. Теперь — нас к грязному белью чекистов. Такая вот преемственность.
Они зашагали к трамваю. Папка с документами тяжелела с каждым шагом. Ямщиков знал: если Громов узнает, что они нашли его следы, им обоим не поздоровится. Но и молчать нельзя. Вопрос только — кому довериться.
— Зинаида Павловна, — сказал он, когда сели в трамвай. — Она знает людей в Академии. И она уже показала себя надёжной. Отвезём копии ей.
— А оригиналы?
— Оригиналы… — Андрей задумался. — Оригиналы останутся у меня. В сапоге, например. Новые сапоги — самый надёжный тайник. Кто же полезет в сапог к агенту уголовного розыска?
Петя улыбнулся, но улыбка вышла грустной.
— Андрей Петрович, а когда это всё кончится?
— Не кончится, Петя. Пока есть тайны, есть и сыщики. И ирония. Без неё никак.
Трамвай качнулся и покатил по мокрым рельсам, унося их от детского сада, где вместо игрушек лежали дореволюционные презервативы, а в сейфе — компромат на майора госбезопасности. Бывает же такое в Москве, ах бывает.
Конец восемнадцатой главы.