Майский Санкт-Петербург растекался по гранитным набережным благовонным елеем. Воздух, пропитанный имперской истомой и легким флером бензинового угара, навевал мысли о тщете всего сущего.
Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у Казанского собора. Его осанка выражала глубокую скорбь мыслителя, созерцающего крах западной метафизики. Взгляд его, устремленный ввысь, ловил отблески неоклассического величия. Платон Пантелеймонович размышлял о синергии архитектурных форм и цикличности геополитических нарративов. Он казался столпом благочестия. Немолодой мужчина в строгом пальто, чья эрудиция могла бы посрамить профессуру Сорбонны.
Вдруг у кованой ограды возникла фигура. Джентльмен в старомодном сюртуке, с застегнутым под горло воротом и тонкими, хищными усами мага-чернокнижника. Это был сам Валерий Яковлевич Брюсов. Мэтр русского символизма загадочным образом материализовался в декорациях современного Петербурга. Он держал в руках томик «Urbi et Orbi» и смотрел на прохожих взглядом строгого застройщика вселенских смыслов.
Брюсов олицетворял собой эпоху, когда поэты строили из слов храмы, зажигали алтари и искали тайные ключи к бытию. Он был вождем декаданса. Автором, подчинившим стихи железной воле и строгому канону. Мастером, который превращал мистику в точную науку, а страсть – в холодную геометрию строф.
Брюсов, глядя куда-то вдаль, заговорил. Его голос звучал как монотонный гул маятника Фуко.
– Наблюдая сию деградацию урбанистического субстрата, – произнес Брюсов, чеканя каждый слог, – я констатирую фатальный триумф энтропии над ноуменами. Сии движущиеся капсулы, приводимые в движение амперами и вольтами, суть лишь жалкая профанация искры Прометея. Vox populi, звучащий из их окон, лишен сакрального гекзаметра. Современный антропос пренебрег герметизмом Тота и дифференциальными исчислениями Лейбница ради сиюминутного комфорта плоти. Omnia jam fieri – все уже совершено, как возглашал Овидий, однако нынешний плебс не способен даже к ритуальному катарсису. Они редуцировали космогонию до элементарного метаболизма. Это не жизнь, но аморфная каузальность, лишенная математической строгости вавилонских астрономов и мистического экстаза орфиков!
Платон Пантелеймонович замер, мгновенно опознав титана мысли. Услышав столь изысканную тираду, его внутренний аналитик мгновенно включил сложную, логическую, но абсолютно безумную цепочку ассоциаций.
– Взгляните на этот монумент духа, – обратился Похотливый к случайному голубю, а затем и к самому Брюсову, делая шаг навстречу. – Валерий Яковлевич! Ваша поэзия – это ведь чистый триумф воли над хаосом. Вы искали в стихах абсолютную архитектонику. Но ведь архитектура, если вдуматься, есть лишь застывшая музыка. А музыка – это ритм. Ритм же правит космосом, движением планет и, разумеется, биологическими циклами.
– Вы кто вообще? – спросил поэт.
– Моя фамилия – Похотливый, – ответствовал Платон Пантелеймонович. – Это сокращение от старославянского «По ходу творящий лик». Мои пращуры были странствующими иконописцами! Мы создавали образы, глядя на которые, люди плакали. А если вы, услышав мою фамилию, вдруг подумали о блуде, то это вопрос к вашему духовнику, а не к моему паспорту.
Брюсов неопределенно кивнул. Его бледное лицо оставалось непроницаемым.
– Вот вы, Валерий Яковлевич, писали про каменщика, который строит тюрьму, – продолжал Платон Пантелеймонович, ускоряя шаг и жестикулируя. – Строгий расчет, кирпич к кирпичу. А для чего? Чтобы запереть там плоть! Ибо вся мировая история, от падения Трои до сегодняшнего курса валют – это лишь судорожная попытка обуздать первобытный зуд. Вот вы – вождь декаданса. А что такое декаданс? Это когда форма гниет, обнажая суть. А суть всегда одна – бабы-с.
Брюсов слегка приподнял бровь. Платон Пантелеймонович уже не мог остановиться. Его лощеная маска эрудита начала сползать, обнажая диковатый блеск в глазах.
– Вы думаете, почему Петербург так сыреет? – шептал он, придвигаясь к поэту. – Это не циклоны с Балтики. Это природа течет от вожделения, Валерий Яковлевич! Все вокруг – сплошной призыв к совокуплению. Посмотрите на эти колонны собора. Это же фаллический культ в чистом виде, завернутый в христианскую обертку. А ваши символистские аллегории? Скрывали небось за бледными девами обычное желание затащить какую-нибудь поэтессу в кабак, напоить дешевым портвейном и смотреть, как у нее чулки рвутся по шву?
Поэт попытался отступить. Но Похотливый крепко поймал его за пуговицу сюртука. Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно растерял петербургский лоск. Слова стали тяжелыми, приземленными и липкими.
– Да ладно вам ломаться, Валера, – хрипел Платон Пантелеймонович, брызгая слюной. – Знаем мы вашу «Огненную ангелицу» Нину Петровскую. Небось крутили с ней любовь в прокуренных комнатах, где обои от сырости отваливаются. Сами же писали: «Отрекись от предчувствий». Перевожу на русский: кончай болтать, снимай юбку! Нынешние девки, кстати, еще хлеще. Идут вон по Невскому, губы надули, джинсы в задницу врезались, пахнут дешевым мылом и потом. Им твои ямбы нафиг не нужны. Им бы прижаться в темном параднике, чтоб штукатурка на затылок сыпалась, да чтоб хватка была мертвая. Вот она – истинная поэзия, когда пот глаза выедает, а под ногтями чужая кожа остается! Лира твоя – туфта, Валера, если ею бабу по хребтине не перетянуть в порыве страсти!
Брюсов резко вырвал пуговицу, перекрестился серебряным перстнем и растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах серы и библиотечной пыли.
Платон Пантелеймонович остался стоять посреди улицы. Он тяжело дышал, расстегнув ворот рубашки. На его пальто капал грязный майский дождь, похожий на плевки разочарованного неба.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.