Я стояла в прихожей и смотрела на свои руки. Сухие, с красными трещинами на костяшках, с вечно облупленным маникюром, который я перестала делать года три назад – бессмысленно. Эти руки переворачивали взрослого мужчину, растирали затёкшие мышцы, смазывали сухую кожу, стирали, готовили, гладили рубашки мужа. Свёкор лежал в дальней комнате, и запах оттуда уже не выветривался никакими освежителями.
Я слышала, как Денис ходит по спальне, насвистывает что-то бодрое. Суббота. Моя суббота, которую я вымаливала месяц. И которую он только что перечеркнул одной фразой.
Я сжала пальцы в кулак. Трещина на указательном лопнула, выступила капелька крови. Я смотрела на неё и не чувствовала боли. Вообще ничего не чувствовала.
В спальне хлопнула дверца шкафа. Денис вышел в коридор – свежий, пахнущий гелем для душа, в домашней футболке.
– Ты ещё здесь? – он удивился. – Я же сказал: мать позвонит. Отвезёшь её в «Мегу», пусть выберет себе что-нибудь. Возьмёшь мою машину, ключи на тумбочке. А то я обещал ещё в прошлом месяце.
Вот так. Просто. Не «помнишь, ты просила выходной». Не «я же обещал тебе». А «я обещал маме».
Я молча прошла в спальню. Достала с верхней полки старую спортивную сумку.
Пять лет назад, когда со свёкром случился инсульт, всё казалось временным.
Мы тогда жили в своей квартире – маленькой, но уютной двушке на другом конце города. Я работала бухгалтером в логистической компании. Хорошая должность, белая зарплата, карьерные перспективы. Денис как раз получил повышение в своём банке, и мы всерьёз обсуждали ипотеку на трёшку. Детей мы откладывали – сначала на ноги встать, потом квартиру побольше. Планы, мечты, всё как у людей.
А потом – звонок свекрови. Рыдающий голос в трубке: «Папе плохо, скорая, инсульт». Мы примчались в больницу. Николай Сергеевич лежал на каталке – огромный, всегда такой властный мужчина, а теперь беспомощный, с перекошенным лицом и чужими, испуганными глазами.
– Парализована правая сторона, – сказал врач. – Речь частично нарушена. Уход потребуется постоянный. Рассмотрите вариант сиделки.
Денис тогда взял всё в свои руки. Решительный, собранный – таким я его и полюбила когда-то.
– Какая сиделка? – сказал он матери прямо в больничном коридоре. – Чужого человека в дом? К отцу? Нет. Справимся сами. Я вопрос решу.
Как он решал вопросы, я уже знала. Он «решал вопрос» с переездом к родителям – и мы переезжали. Свекровь к тому времени перебралась к своей старшей сестре – не могла, видите ли, смотреть на страдания мужа. Квартира стала нашей. Он «решал вопрос» с деньгами на лекарства – и наш ипотечный взнос откладывался на неопределённый срок. И точно так же он «решил вопрос» с уходом за отцом.
– Свет, – сказал он мне тогда вечером, глядя куда-то в сторону. – Ты же понимаешь, я не могу бросить работу. Кто будет зарабатывать? А ты могла бы... ну, пока. Временно. Пока отец не встанет.
Я помню, как посмотрела на него. На его красивое, такое родное лицо. На ямочку на подбородке.
– Я не смогу одна, Денис. Он тяжёлый. Его нужно переворачивать, мыть. Я не медсестра.
– Научишься, – он обнял меня. – Ты у меня умная. И потом, я же рядом. Помогу. Вместе справимся.
Я поверила. Я любила этого человека. И когда он сказал «мы», я действительно услышала «мы».
Начальник без вопросов подписал моё заявление, только спросил: «Ты хорошо подумала?». Хорошая должность, белая зарплата, карьерные перспективы – всё полетело в мусорную корзину.
Первые месяцы были адом.
Николай Сергеевич, придя в себя, не хотел принимать помощь. Он, всю жизнь командовавший целым заводским цехом, не мог смириться с тем, что теперь его, как младенца, переодевает невестка. Он рычал, отталкивал меня здоровой рукой, отворачивался к стене. Я училась всему на ходу: как переворачивать, чтобы не сорвать себе спину, как обрабатывать пролежни, как делать массаж, чтобы не начались контрактуры. Смотрела видео в интернете, консультировалась с медсёстрами в поликлинике.
Денис приходил с работы в восемь, иногда в девять вечера. Уставший. Я накрывала ужин, он ел, рассказывал о делах в банке. Однажды я попыталась рассказать ему о своём дне. О том, что у свёкра опять поднялось давление, что приезжал врач и сказал – реабилитации не будет, нужно смириться и просто ухаживать.
– Слушай, Свет, – он поморщился. – Я целый день с цифрами, с людьми, с проверками. Давай ты как-нибудь сама со своими... делами.
Своими делами.
Я запомнила эту фразу. Она стала первой трещиной в той стене, которую я сама же и построила.
Через полгода я нашла удалённую подработку – бухгалтерское сопровождение мелких ИП. Это были копейки по сравнению с моей прежней зарплатой, но мне нужно было хоть что-то своё. Я сидела с ноутбуком на кухне, пока свёкор спал, и сводила дебет с кредитом. Отчёты, декларации, первичка – это был мой глоток свежего воздуха. Мой островок нормальной, «взрослой» жизни.
Однажды Денис заглянул через плечо, когда я выверяла какой-то платёжный баланс.
– Что, опять свои бумажки перебираешь? – усмехнулся он. – Шла бы лучше к отцу. Он там, кажется, зовёт.
Бумажки.
Я ничего не сказала. Просто закрыла ноутбук и пошла в комнату свёкра. Николай Сергеевич лежал и смотрел в потолок. Никого он не звал. А я стояла над ним и вдруг поймала себя на мысли, что завидую. Он хотя бы может лежать. У него есть на это законное право.
Время потекло вязко, как кисель.
Мир сузился до размеров квартиры. Я знала каждый миллиметр этого пространства. Знала, что в шесть утра нужно дать лекарства, в восемь – обработка, в десять – кормление, в двенадцать – снова переворот. Я знала этот маршрут наизусть: от кровати больного к шкафчику с препаратами – четыре шага, от шкафчика к ванной – семь, от ванной на кухню – одиннадцать. Я ходила по этому маршруту сотни, тысячи раз. Иногда мне казалось, что я могу пройти его с закрытыми глазами. И я пробовала – действительно выходило.
Мои руки изменились. Раньше у меня был аккуратный маникюр, я любила светлые лаки – бежевый, розоватый. Теперь кожа на пальцах потрескалась от постоянной обработки антисептиками. Ногти стали ломкими, слоились. Я прятала руки в карманы, когда приезжала свекровь, но она всё равно замечала.
– Ой, Светочка, что у тебя с руками? – Антонина Петровна картинно всплёскивала ладонями. – Ты хоть бы кремом мазала на ночь! Женщина всё-таки.
Я молча убирала руки под стол. Кремом. Конечно. Как я не догадалась.
Свекровь приезжала раз в неделю – «проведать Коленьку». Она сидела у его постели, гладила его по голове и горестно вздыхала, а потом перемещалась на кухню и начинала инспекцию.
– Ты ему бульон-то процеживаешь? А то в прошлый раз комочки были, он же подавиться может.
– Окна давно мыла? А то смотри, солнечный свет должен проходить, для больного это важно.
– А Денис у тебя опять в рубашке с помятым воротничком на работу пошёл. Я видела утром.
Я мысленно отвечала ей, что кормлю свёкра через зонд и никаких комочков там быть не может по определению. Но вслух говорила другое.
– Я гладила, – сквозь зубы. – Вчера гладила.
– Значит, плохо гладила.
Однажды она заявилась без звонка – это вообще было в её стиле. Я как раз меняла постель свёкру. Дело это было тяжёлое, требовавшее и силы, и сноровки. Я приподнимала его одной рукой, другой вытаскивала простыню. Он, как назло, начал капризничать – ему было неудобно, больно, он мычал и отпихивал меня.
Входит Антонина Петровна. Останавливается в дверях.
– Света, ты что делаешь?! – её голос зазвенел. – Ему же больно! Разве так можно? Ты его как мешок с картошкой ворочаешь!
У меня от натуги дрожали руки. Пот заливал глаза.
– Я делаю то, что делаю каждый день, – процедила я. – В отличие от вас.
Это был первый раз, когда я огрызнулась. Свекровь отшатнулась, будто я её ударила.
– Денис! – позвала она. – Денис, иди сюда! Посмотри, во что превратилась твоя жена! Она мне хамит!
Денис возник в дверях. Он был дома – как раз наступили выходные. Посмотрел на мать, на меня, на перекошенное лицо отца.
– Свет, – сказал он устало. – Ну что ты, в самом деле. Извинись перед мамой.
– За что? – я наконец справилась с простынёй. Выпрямилась, держась за поясницу. – За то, что я делаю грязную работу, пока вы обедать приехали?
– Свет! – в его голосе появился металл. – Я сказал – извинись.
Я посмотрела на него. На ямочку на подбородке. На дорогую рубашку с идеально отглаженным воротником. И вдруг поняла: этот человек ни разу, ни одного раза за эти годы не поменял отцу памперс. Он даже не знает, где они лежат.
– Я сейчас, – сказала я, сдёрнула фартук и вышла в коридор.
Денис думал – я пошла в спальню, остыть. А я надела кроссовки и просто вышла из квартиры. Без сумки, без телефона, в старой домашней футболке и куртке. Просто захлопнула за собой дверь и пошла по лестнице вниз.
Это был мой первый мини-реванш.
Я бродила по району целый час. Прошлась до сквера, села на скамейку. Был апрель, холодный ветер пробирал до костей. Я смотрела на молодых мам с колясками, на собачников, на стариков с палочками, и думала: вот у них своя жизнь. А у меня – чья-то. Я проживаю жизнь Николая Сергеевича, Антонины Петровны, Дениса. Всех, кроме своей собственной.
Когда я вернулась, свекрови уже не было. Денис сидел на кухне с каменным лицом. Телефон мой лежал на столе – он пытался звонить, пока не сообразил, что аппарат остался дома.
– Ну и где ты была? – спросил он, не глядя на меня.
– Гуляла.
– Мать уехала вся в слезах. Кричала, что ты бросила больного человека.
– Я на час вышла. Это не «бросила».
Он поднял голову. Глаза у него были злые.
– Пришлось матери показывать, где памперсы лежат. Она сама меняла, я даже зайти не смог.
– Ну конечно, – сказала я. – Ты даже зайти не смог.
Он ничего не ответил. Только желваки заиграли на скулах.
А я вдруг почувствовала нечто вроде радости. Маленькую, злую, стыдную радость. Хотя бы свекровь узнала, каково это – хотя бы раз. Но, как оказалось, никто из них не выучил урок.
А потом наступила та самая весна.
Пятый год пошёл с момента инсульта. Свёкор уже не вставал и не пытался. Он лежал, равнодушный ко всему, и только иногда, когда я протирала ему лицо влажным полотенцем, вдруг ловил мой взгляд. И в этом взгляде мне чудилось что-то похожее на благодарность. А может, мне просто хотелось так думать.
Я совсем перестала высыпаться. Всё валилось из рук. Однажды я перепутала дозировку лекарства – к счастью, ничего страшного, просто дала гипотензивное не в той концентрации. Но патронажная медсестра из районной поликлиники – она приходила раз в месяц, проверить состояние, выписать направления – заметила это, когда просматривала контейнер с таблетками.
– Светлана Николаевна, вы б отдохнули, – сказала она. – Смотреть на вас страшно – краше в гроб кладут.
Отдохнуть. Смешно.
В тот вечер я решилась на разговор. Денис ужинал – я приготовила его любимую курицу в сливочном соусе. Сидел, уткнувшись в телефон, просматривал какие-то рабочие чаты.
– Денис, – сказала я. – Мне нужен выходной.
Он поднял голову.
– Что?
– Один день. Суббота. Через месяц. Я договорюсь с медсестрой, она придёт, посидит с отцом. Но мне нужен этот день. Просто для себя.
Он помолчал.
– Зачем тебе?
Я не знала, что ответить. Просто чтобы вспомнить, что я – это я. Что я существую не только как функция по уходу.
– Я хочу съездить в центр. Погулять. Может, в театр. Я сто лет не была в театре.
– В театр? – он хмыкнул. – Ну ладно. Давай. Раз надо – значит надо. Какой день?
– Через месяц. Суббота, двадцать третье.
– Договорились. Один день – это можно.
Он сказал это так, будто делал мне величайшее одолжение. Будто я просила не законный отдых, а бриллиантовое колье. Но я не стала спорить. Я просто кивнула и пошла мыть посуду. Мои руки дрожали – от радости. Глупая, глупая я.
Целый месяц я жила ожиданием этой субботы. Это было похоже на помешательство. Я купила билет в театр – в «Ленком», на какой-то модный спектакль с известными актёрами. Билет стоил дорого, но я не жалела. Я заказала его онлайн, распечатала и поставила на тумбочку у зеркала – как маленький флажок, напоминание, что у меня есть будущее. Что через месяц будет день, когда я накрашу губы, надену красивое платье и выйду из этой квартиры. Одна. Просто гулять, просто смотреть на людей, просто дышать.
Каждый день, проходя мимо тумбочки, я смотрела на этот билет. Иногда брала его в руки. Бумага была плотная, с золотым тиснением. Я представляла, как войду в зал, как погаснет свет, как начнётся действие. Я даже духи купила новые – маленький флакон, почти влезающий в ладонь. Поставила рядом с билетом.
Денис ничего не замечал. Ну, или делал вид.
За неделю до назначенной даты я позвонила в патронажную службу и договорилась о приходящей медсестре на субботу. Объяснила всё: какие лекарства, какой режим, где что лежит. Девушка попалась толковая, я выдохнула. Я даже запланировала, на какой маршрутке поеду в центр – наша машина вечно была занята то у Дениса, то у свекрови.
За два дня до субботы Денис утром пил кофе. Я стояла у плиты, жарила омлет.
– Кстати, – сказал он. – Ты помнишь про субботу?
Я замерла с лопаткой в руке. Сердце подпрыгнуло и застучало где-то в висках.
– Конечно помню, – ответила я осторожно. – А что?
– Да нет, ничего. Просто уточнил.
И всё. Ни «хорошего тебе отдыха», ни «ты заслужила». Просто «уточнил». Я дожала омлет, выложила на тарелку и вдруг поймала себя на мысли, что больше не испытываю к этому человеку ничего. Ни любви, ни обиды. Пустота.
В пятницу вечером я приготовила всё для медсестры. Разложила лекарства по часам в специальный контейнер, подписала каждую ячейку. Сложила пелёнки стопкой на тумбочке. Написала список телефонов: врача, Дениса, мой собственный. Поставила билет с духами на самое видное место – чтобы утром, проснувшись, сразу увидеть.
Я легла спать рано. Хотелось, чтобы суббота наступила скорее.
Утром меня разбудил запах кофе. Денис уже встал и, что удивительно, сварил его сам. Я по привычке заглянула к свёкру – он спал, ровно дышал. Лекарства я дала ему в шесть, как обычно, ещё до того, как лечь досыпать. Всё было в порядке.
Я потянулась в постели. Солнце заливало комнату. На тумбочке стоял билет. Суббота. Моя суббота.
Я накинула халат и пошла на кухню. Денис стоял у окна в спортивном костюме – собирался на свой субботний теннис с партнёрами. Пил кофе из большой кружки, просматривал телефон.
– Доброе утро, – сказала я.
– Ага, – ответил он, не поднимая глаз.
Я налила кофе себе. Села за стол. В голове уже крутились планы: в десять придёт медсестра, я всё ей покажу, потом душ, макияж, то самое платье из шкафа. Я не надевала его года три. Интересно, оно ещё налезет?
– Слушай, – сказал Денис, всё так же глядя в телефон. – Там мать позвонит. Отвезёшь её по магазинам, а то я обещал ещё в прошлом месяце, а тут как раз суббота. А мне сегодня некогда, у нас с Павлом корт на одиннадцать.
Я замерла. Кружка с кофе застыла на полпути к губам.
– Что? – переспросила я. Мой голос прозвучал глухо, будто из-под подушки.
– Ну, мать. Антонина Петровна. Ей надо в «Мегу», выбрать что-нибудь. Я обещал её отвезти. Съезди с ней, что тебе, трудно?
– Денис. – Я поставила кружку на стол. Она звякнула о столешницу, и этот звук показался мне оглушительным. – У меня сегодня выходной. Мы договаривались. Я вызвала медсестру.
Он наконец поднял глаза от телефона. Посмотрел на меня с лёгким недоумением.
– Ну и что? Медсестра посидит с отцом, а ты съездишь с мамой. Делов-то на пару часов. В театр свой успеешь.
– Дело не в театре.
– А в чём?
Я смотрела на него и не могла найти слов. Как объяснить человеку, который никогда не уставал, что я на грани? Что этот день – не просто «театр», а моя последняя соломинка, за которую я держусь уже месяц? Что он сейчас, одним движением, перерубает эту соломинку?
– Денис, я просила один день. Один. За пять лет.
– О господи, Свет, началось. – Он закатил глаза. – Пять лет, пять лет... Ну что ты, в самом деле, как маленькая. Я же не в бар тебя посылаю, а с матерью по магазинам. Это тоже отдых, между прочим. Развеешься.
– Отвези её сам.
– Я занят.
– А я нет? Я, по-твоему, ничего не делаю? То, что я ухаживаю за твоим отцом, – это, по-твоему, не занятость? А моя работа? Ты хоть знаешь, что я за последний месяц закрыла три годовых отчёта?
– Ой, только не начинай про свои бумажки, – сморщился он. – Ты же понимаешь, что это несерьёзно. Твои циферки и мой банк – это разные вещи. Я реально устаю.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
Не взорвалось – нет. Просто оборвалось, будто нитка, на которой всё держалось, истончилась до предела и лопнула. Тихо. Беззвучно.
Я встала из-за стола. Прошла мимо него в спальню. Открыла шкаф.
– Ты куда? – донеслось из кухни.
Я не ответила. Достала старую спортивную сумку с верхней полки – ту самую, с которой мы когда-то ездили в отпуск. Бросила на кровать. Открыла ящик комода, вытащила стопку белья. За ним – джинсы, свитер. Всё летело в сумку без разбора.
Денис появился в дверях спальни. Смотрел на меня, скрестив руки на груди.
– Ты чего это? – в его голосе появилась тревожная нотка.
– Собираю вещи.
– Зачем?
Я выпрямилась. Посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за долгое время – прямо, не отводя взгляда.
– Потому что я ухожу, Денис. Сейчас. Ты обещал мне этот день. Ты дал слово. И ты только что растоптал его только потому, что тебе лень везти свою мать по магазинам. Ты даже не попросил. Ты просто поставил меня перед фактом. Как прислугу.
– Свет, ну что за истерика? – он попытался взять меня за плечо, но я отшатнулась. – Не драматизируй. Ну не в эту субботу – так в следующую. Подумаешь.
– Следующей субботы не будет, – я застёгивала молнию на сумке, и мои пальцы не слушались. – Потому что в следующую субботу у твоей матери будет болеть голова. Или тебе понадобится, чтобы я съездила за лекарством. Или ещё что-нибудь. Я знаю. Я пять лет это знаю.
– Ну и куда ты пойдёшь? – он усмехнулся, но усмешка вышла кривая. – К маме? В свои Черёмушки? На какие шиши ты жить собралась? Или на свои «бумажки»?
Я замерла. Сумка была собрана. Я обвела взглядом комнату – нашу спальню, в которой мы не были близки уже больше года. Тумбочку, где стояли мои духи и билет в театр.
– А знаешь что, – сказала я. – Вот ты и останешься. С отцом. Сам. Попробуй хоть один день побыть мной.
Я схватила духи, билет, бросила их в сумку. Прошла мимо него в коридор. Дверь в комнату свёкра была приоткрыта. Я на секунду замедлила шаг, но не остановилась. Он шёл следом, что-то говоря, но я не слышала. В голове шумело.
В прихожей я обулась. Накинула куртку. Сумка привычно оттянула плечо.
– Света! – Денис почти кричал. – Ты не можешь вот так взять и уйти! А отец? А кто за ним будет ухаживать?
Я открыла входную дверь. Остановилась на пороге. Обернулась. Посмотрела на него – красивого, успешного, с дорогой теннисной ракеткой в углу прихожей.
– Ты, Денис. Ты будешь за ним ухаживать. Это твой отец. Не мой.
И вышла.
Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Я стояла на лестничной клетке и смотрела на облупившуюся краску на стене. Из-за двери донёсся его голос – злой, растерянный: «Света! Света, стой! Да погоди ты!». Но шагов не было. Он кричал, но не шёл – наверное, просто не мог бросить отца одного в дальней комнате.
Я вызвала лифт. Спустилась на первый этаж. Вышла на улицу.
Солнце светило в глаза. Я вдохнула весенний воздух – пыльный, с бензиновой гарью, – и вдруг почувствовала, как задрожали ноги. Пришлось прислониться к стене. Меня колотило. Крупной дрожью, от макушки до пяток.
Я только что бросила всё. Бросила мужа. Бросила больного свёкра. Бросила свою жизнь – убогую, вымученную, но такую привычную.
Я посмотрела на свои ладони. Трещина на указательном пальце снова лопнула. Капелька крови смешалась с дорожной пылью. Я поднесла руку к лицу и вдруг улыбнулась.
Я свободна.
Эта мысль была как удар током. Ноги перестали дрожать. Я выпрямилась, поправила сумку на плече и пошла к метро. У меня в кармане лежал телефон, в сумке – билет в театр, а впереди был целый день. Мой день. Первый за пять лет.
На Проспекте Мира я вышла. Поднялась наверх, зажмурилась от яркого солнца. До театра было ещё три часа. Я пошла пешком по бульвару.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Дениса: «Ты сейчас же вернёшься. Это не смешно. Отцу надо давать лекарства в двенадцать, где у тебя что лежит – я не знаю».
Я написала ответ: «Всё на тумбочке. Контейнеры подписаны. Разберёшься».
И выключила звук.
Потом нашла в телефоне номер медсестры. Написала: «Извините, услуги сегодня не понадобятся. Оплачу неустойку». Отправила. Всё. Теперь он точно остался один на один со своим отцом.
Я прошла мимо кафе, откуда пахло кофе и выпечкой, и вдруг поняла, что дико хочу есть. Зашла, села за столик у окна. Сделала заказ. Кофе, круассан, какой-то десерт. Я не ела в кафе одна, наверное, с незапамятных времён. Сидела, смотрела на прохожих. Никто меня не звал. Никого не нужно было кормить, переворачивать, мыть. Только я и мой кофе.
Это было странное чувство. Не радость даже, а скорее – оглушительная, звенящая пустота. Как будто из моей жизни вынули огромный тяжёлый камень, который я тащила на себе годами, и теперь я иду налегке и не узнаю собственного шага.
Прошло две недели.
Я живу у подруги, на другом конце Москвы. Лена – моя однокурсница, пустила меня в свободную комнату. Я восстановилась на работе. Не на прежней, конечно – та должность давно уплыла. Но я нашла место в бухгалтерии небольшой фирмы, зарплата скромная, зато офис в десяти минутах ходьбы. Я снова крашу ногти. Руки ещё не зажили до конца, но крем, который я наконец купила, творит чудеса.
Денис пишет почти каждый день.
Первые сообщения были гневные. «Ты эгоистка», «Ты бросила больного человека», «Отец без тебя чахнет, как тебе не стыдно». Потом пошли другие – просительные. «Я не справляюсь. Я не знаю, как ему давать лекарства по расписанию. У нас вчера скорая была. Света, пожалуйста, давай поговорим».
Я не отвечаю. Читаю и удаляю.
Вчера пришло сообщение от свекрови. Короткое: «Бог тебе судья». Я посмотрела на него и вдруг расплакалась. Лена прибежала из кухни, обняла меня, стала расспрашивать. Я всё ей рассказала.
– Ты чего ревёшь? – она гладила меня по голове, как маленькую. – Ты всё правильно сделала. Он тебя в грош не ставил. Ты для него была не женой, а бесплатной сиделкой.
– Но ведь отец... – всхлипывала я. – Он же не виноват. Он столько лет меня терпел, мы с ним даже... сроднились, что ли. А я его бросила. Просто взяла и бросила. Как он там сейчас, с Денисом?
– Ну, – Лена пожала плечами, – Денис, видимо, быстро наймёт нормальную сиделку. С деньгами-то у них проблем нет. Просто раньше ему это было не нужно – у него была ты.
Я знаю, что она права. Денис давно мог бы нанять сиделку. И, наверное, уже нанял – просто хочет, чтобы я вернулась и снова всё взяла на себя. Но легче от этого не становится. Я просыпаюсь по ночам и прислушиваюсь – мне кажется, что я слышу, как свёкор зовёт меня из дальней комнаты. Но это чужая квартира, и здесь пахнет Лениными духами и детскими игрушками, а не лекарствами и болезнью.
Я часто думаю о том моменте, когда стояла в коридоре и застёгивала сумку. Дверь в его комнату была приоткрыта. Я прошла мимо. Можно было поступить иначе? Наверное. Можно было не уходить, а устроить скандал. Заставить Дениса слушать. Позвонить свекрови и сказать, что я больше не нанимаюсь в бесплатные водители. Отвоевать свой выходной с боем.
Но я ничего этого не сделала. Я просто ушла. И теперь каждый день задаю себе один и тот же вопрос: имела ли я право уходить вот так?
Я бросила человека, который не сделал мне лично ничего плохого. Который зависел от меня целиком. Который, может быть, даже любил меня – по-своему, как умеют любить старые, больные, напуганные люди. Я бросила его на попечение сына, который за пять лет ни разу не поменял ему памперс.
Я одёргиваю себя: это его сын. Его прямая ответственность. Не моя.
И всё равно – по ночам мне снится лицо Николая Сергеевича. Я ведь даже не попрощалась с ним.
Права я была, что ушла, или этим поступком перечеркнула все свои пять лет заботы и стала такой же, как мой муж – человеком, для которого чужие потребности ничего не значат?
Я иду на работу пешком. Сворачиваю к офису и вдруг замечаю, что нюхаю воздух. Пахнет весной, мокрым асфальтом и бензином. А не лекарствами.